Царьград (СИ) - Старый Денис - Страница 10

Теперь я ясно видел, чем этот интриган приворожил настоящего Петра Великого. Дело было не только в умении поднести чарку вовремя, разделить ложе с девками или отчаянно броситься в сабельную рубку. Жизнь доказала страшную истину: брось Меншикова в самое пекло, дай невыполнимое поручение — и он вырвет победу, даже если придется шагать по трупам. Я и сам не ожидал, что кровавая авантюра в Средней Азии и прожженной солнцем Персии обернется таким триумфом. Но его бешеная решительность, звериный напор и щедро пролитое золото, помноженные на изворотливый ум старого лиса, ломали хребты целым народам, делая невозможное неизбежным.

Из памяти своей прошлой жизни я помнил: России тогда не хватило лишь вздоха, чтобы пройти этим же железным маршем. Если бы не преждевременная смерть Петра, хивинские пески неминуемо умылись бы кровью. Безнаказанное, подлое истязание отряда князя Бековича-Черкасского, чью отрезанную голову хан выставил на потеху толпе, требовало беспощадного возмездия.

И в моей реальности это возмездие грянуло громом. Сталь русских штыков переписала судьбу Востока. Если в другой истории обескровленные персы рухнули на колени перед Османской империей, то здесь всё пошло иным путем. Местная знать, жалкие тени великих правителей древности, уже готова была лечь под турок, отдав страну на растерзание. Но тот единственный, кто мог бы восстановить их империю из руин, жестокий и свирепый Надир-шах, в этом времени отправился на суд Божий с перерезанным горлом задолго до того, как успел стать для нас угрозой.

— Ваше Императорское Величество… — глухой, вибрирующий от скрытого напряжения голос Меншикова разрезал тишину. — Мы можем ударить по османам с востока. Под моей рукой сейчас около ста тысяч воинов. Но… — Светлейший сделал паузу, его глаза хищно блеснули. — Это разношерстный сброд, а не то разящее лезвие, которым я привык побеждать. Если бы ваша милость повелела придать мне лишь одну регулярную дивизию, вооруженную нарезными штуцерами… клянусь, я бы вскрыл оборону турок, как гнилой орех. А прикажете — разверну полки на восход и дойду по трупам хоть до самого Пекина.

— И о китайцах забывать нельзя. Я все еще не знаю, как идут переговоры с ними. Мне нужен Амур! — жестко говорил я.

Глава 5

Петербург

21 ноября 1726 года

— В том, что ты способен пролить море крови, Светлейший, я не сомневаюсь, — холодно отозвался я, глядя ему в глаза. — Насчет дивизии… Обсуди это с Петром Петровичем. Если можно снять войска без оголения других фронтов…

Я намеренно выдержал паузу, наблюдая, как замер Меншиков, и жестко отрезал:

— Впрочем, нет, Александр Данилович. Не выйдет. Нам нужно держать Европу за горло. А на северо-западных рубежах Империи у нас сейчас непозволительно мало штыков, чтобы пугать этот «цивилизованный» гадюшник.

Слова упали, как камни, и по едва уловимому движению его плеч я всё понял. Старый стервятник Меншиков не так уж и нуждался в этой дивизии. Он брал «на испуг», бросал кости, проверяя, насколько крепок лед под его ногами и глубоко ли мое нынешнее благоволение. Ну или действовал по принципу: «Проси всегда больше, чтобы получить меньшее, но первоначально желаемое».

Что же он хочет получить? Иметь возможность сказать мне: «А я справился и без дивизии, сам?» С него станет и такими «дешевыми» методами пользоваться для того, чтобы я проникнулся и уже никуда больше его не отправлять.

Сил у него, как у главнокомандующего азиатскими ордами, хватало с избытком. Беда крылась в другом: чудовищный ресурс пожирали тлеющие угли гражданской резни в регионе.

Требовалось железом и кровью выдавить диких афганцев не только за пределы Великого Ирана — как теперь официально на картах значилась эта истерзанная земля, — но и зачистить наше приграничье. Я планировал отсечь и присоединить к Средней Азии часть афганских предгорий, где компактно оседали таджики. Но лезть дальше, в проклятые ущелья к пуштунам — увольте. Завязнуть на десятилетия в бессмысленной, перемалывающей полки партизанской войне на краю света — этого кошмара Россия не вынесет.

Нет, вынесет. Но оно нам надо? Что там взять можно? Дорогу в Индию? Так мы проложим ее по иранским землям. Сделаем оазисы-ямские станции. И все, караваны двинутся. Сомневаюсь, что спокойно можно будет торговать через афганские земли.

Однако, даже оставив заслоны, корпус для решения внутренних персидских вопросов, Светлейший мог бросить на турецкий фронт порядка семидесяти тысяч сабель, включая регулярные иранские части и беспощадных нукеров покойного Надира. Для удара в османское подбрюшье это была страшная, сокрушительная сила.

— Неприятель держит на своих восточных рубежах, преимущественно в районе Тебриза, не более тридцати пяти тысяч сабель и штыков, — мерным, тяжелым голосом продолжал докладывать Меншиков, словно передвигая фигуры на невидимой кровавой карте. — И в основе своей это даже не регулярное войско, а разрозненные гарнизонные части, измученные бесконечными стычками, ополчение. Еще тысяч двадцать пять враг способен наскрести по сусекам и собрать в единый кулак в течение трех-четырех месяцев. Но, как мы уже доподлинно выяснили, главная, ударная сила турок сейчас неумолимо стягивается на Европейский театр военных действий.

— Так или иначе, османский Левиафан надорвался, — жестко резюмировал я, опираясь кулаками о стол. — Ни в Европе, ни на Востоке турки сейчас физически не способны поддерживать мобилизационный ресурс на должном уровне, чтобы выдержать встречный удар нашей будущей кампании по всем фронтам. — Я медленно перевел взгляд на военного министра. — Учитывали ли эти агентурные данные офицеры Генерального штаба, когда чертили свои диспозиции?

Фельдмаршал Ласси тяжело поднялся. Прежде чем ответить, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Светлейшего.

— Так точно. Господин Меншиков оказывал Генеральному штабу всемерное содействие и предоставлял исчерпывающие сведения, — голос старого вояки звучал сухо, но твердо. — Считаю своим долгом отметить, Ваше Величество: Светлейший князь погружен в дело глубочайшим образом и крайне осведомлен о противнике.

Со стороны могло показаться, что эта скупая похвала Ласси сродни известной басне, где кукушка хвалит петуха — дескать, две политические фигуры просто поддерживают друг друга на скользком паркете власти. Но донесения моей тайной стражи подтверждали: Меншиков действительно рыл землю носом. Умеет, ох умеет эта коронованная шельма работать, когда его припрет к стенке, когда затылком он уже чувствует ледяное дыхание пропасти.

— Всё это отрадно, — я откинулся в кресле. — Но что нам прикажете делать с нашими «союзниками»? Вот ушел давеча господин Бестужев… А собственно… Позовите-ка его обратно!

Минуты не прошло, как в зал, едва скрывая торжествующий блеск в глазах, вошел вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и предстал пред мои светлые очи.

Глядя на его лицо, я вдруг с холодной ясностью осознал: только что я, пусть и невольно, сделал последний, фатальный шаг. Шаг, перечеркивающий судьбу Андрея Ивановича Остермана. Я оставил всесильного канцлера в соседней каморке строчить бумаги, словно жалкого писаря. А сюда, в святая святых, решать судьбы Европы выдернул его заместителя. Это был публичный политический приговор.

Воздух в зале заледенел, когда я повернул голову к главе Тайной канцелярии. Стоял Бестужев, а я тут… Можно было ожидать, что сейчас арестуют его. Люди не дураки, а еще они в этом времени, как звери чуют, что с канцлером что-то не так…

— Господин Бестужев, участвуйте в нашем совещании. Нам периодически нужна будет справка о положении дел у наших союзников и соперников в Европе, — сказал я.

Словно бы коллективный выдох облегчения последовал.

— Господин Девиер, — мой голос звучал негромко, но в мертвой тишине он ударил, как набат. — Полагаю, тех бумаг, что уже собраны на Андрея Ивановича, более чем достаточно. Потрудитесь взять мой личный конвой… и арестуйте его. Прямо сейчас. Дальше будете действовать по обстоятельствам. Но заклинаю: не забывайте, что, обезглавив ведомство, нам предстоит дьявольски плотно работать по всей Европе.