Царьград (СИ) - Старый Денис - Страница 47

Маховик операции уже раскручивался. Русская боевая эскадра — семь тяжелых линейных кораблей, двенадцать фрегатов и тридцать две галеры — уже ушла в Черное море, выметая оттуда всё враждебное, чтобы обезопасить коридор для тяжелого, неповоротливого десантного флота. Не прикрой мы их — и турки легко пустили бы на дно наши транспорты.

Но я был спокоен. По всем моим каналам — от агентурной сети до дипломатических шифровок — стекались сведения: в Афинах сейчас стоит еще одна «русская» эскадра.

Насколько ее можно было считать именно русской — вопрос, конечно, философский. Но если эти отпетые джентльмены удачи приняли присягу и патент на мое имя, значит — русские. Пиратский флот, прибывший аж с Мадагаскара, чтобы сменить позорное клеймо разбойников на гордый статус вольных корсаров Империи, да еще и усиленный четырьмя нашими вымпелами — это была чудовищная сила. А если прибавить к этому греческих повстанцев, которых поднял на праведный бой за национальную независимость мой агент Стрельцов в их родных горах…

Афины были условно нашими. Надолго ли? Не знаю. Потому что Блистательная Порта проглотила наживку целиком: турки в панике направили основные военно-морские силы именно туда, в Эгейское море, чтобы отбить город. Ну и часть армии им пришлось отправлять.

Да, это был отвлекающий маневр. Да, это была жестокая приманка, и, возможно, не самая честная по отношению к тем людям, что поклялись мне в верности. Но для главного удара лучшей ситуации было просто не придумать. Такие обманки еще ждут турок. Пусть не думают, что мы только лишь в лоб их бить будем. Там еще Меншиков за зад турецкий своими клыками укусит со дня на день.

Подошедшего Евгения Савойского с его австрийцами я немедленно перенаправил к Матюшкину. Брать их в десант не было ни малейшей физической возможности. Разве что в третью волну, если первые две увенчаются успехом и транспорты успеют обернуться обратно в Северное Причерноморье.

Дни тянулись мучительно. Я томился в ожидании, изводя себя отсутствием вестей.

Но вот настал тот самый день. Я ступил на палубу флагмана Черноморского флота — исполинского, только-только сошедшего со стапелей 102-пушечного линейного корабля «Мария Кантемир». И только здесь, вдохнув запах просмоленных канатов, свежей древесины и соленого ветра, я наконец ощутил то самое эпическое, грандиозное дыхание Истории. Момент, который навсегда изменит судьбу державы, настал.

Я стоял на шканцах и искренне, беззаботно улыбался. Мой обостренный слух без труда улавливал шепотки и смешки матросов, суетившихся внизу, на пушечной палубе. Они переговаривались в разных интонациях, подбирали разные, порой весьма крепкие слова, но суть их грубоватой флотской шутки сводилась к одному:

— Гляди-ка, братцы… Государь-то на своей жене, на «Марии Кантемир», верхом стоит… А та под его тяжестью аж скрипит!

Деревянная обшивка нового, еще не обмявшегося на волне корабля, названного в честь моей супруги, и впрямь издавала протяжный стон. Я лишь усмехнулся про себя. Пусть болтают. У матросов хорошее настроение — значит, мы готовы побеждать.

Глава 18

Варна

1 апреля 1727 года

Варна возвышалась над черноморским побережьем словно дремлющий каменный левиафан, чья чешуя из серого известняка омывалась солеными волнами. В эпоху, когда Черное море было внутренним, безраздельным «Османским озером», эта крепость служила не просто форпостом, а величественными морскими вратами на пути к Балканам.

С моря Варна казалась неприступной скалой, высеченной руками гигантов. Тяжелые бастионы, уходящие фундаментом прямо в прибрежный песок и пену прибоя, опоясывали город плотным кольцом. Солнце, отражаясь в спокойной воде, играло на зеленых от патины боках гигантских бронзовых пушек — балымезов, чьи слепые, но грозные жерла хищно выглядывали из глубоких амбразур.

Ветер нес с собой запах йода, гниющих водорослей и терпкого восточного кофе, который варили янычары в караульных помещениях. За массивными зубчатыми стенами, над которыми лениво трепетали на ветру зеленые и красные знамена с полумесяцами, теснились лабиринты узких улиц, кипели пестрые базары и тянулись к небу тонкие, как иглы, минареты.

Но главным сердцем Варны была ее гавань — закрытая, защищенная мощными молами и выстроившимся турецким флотом.

Крупнейший морской порт и мощная крепость, которую турки самонадеянно считали неприступной, буквально кишела вражескими войсками. Именно здесь, под защитой тяжелых береговых батарей, сконцентрировалась и черноморская эскадра Османской империи.

Турки, ослепленные былым величием, по старой памяти продолжали считать себя полноправными и единственными хозяевами Черного моря. Их адмиралы искренне полагали, что русские вымпелы немногочисленны, что Россия задыхается от проблем с комплектованием экипажей, и что каждый второй корабль, спешно сходящий со стапелей Севастопольской или Херсонской верфи, сгодится разве что для увеселительных прогулок барышень по Неве, но никак не для жестокого эскадренного боя.

В этом их убеждала и работающая русская резентура в Османской империи. Многих агентов ловили, но еще больше продолжали работать, вербовать людей. Так что о слабости русского флота турки знали. Не знали они только о том, что это не так.

И в этом была прямая заслуга нашей разведки. Точнее, контрразведки. Мои люди из Тайной канцелярии сработали блестяще: выявили в Новороссии нескольких турецких шпионов и, вместо того чтобы по привычке тут же отправить их на встречу с Аллахом, аккуратно взяли в разработку. Через них в Стамбул потекли реки отборной дезинформации. А чтобы у турецких резидентов не возникло и тени сомнения, двоих шпионов, чья ценность была нулевой, показательно, с шумом и оглаской, повесили на площадях. Пусть остальные видят и меньше задумываются о том, что их, возможно, ведут на поводке.

Впрочем, поверили турки в нашу слабость или нет — большого значения уже не имело. Парировать удар растущего не по дням, а по часам русского флота османскому командованию было попросту нечем. Их корабли изрядно потрепало в предыдущих стычках на Черном море, когда турки еще пытались наступать и переломить ход Великого противостояния у Перекопа. Ремонтных баз не хватало, казна Порты пустела.

А Франция… она передала некоторые свои старые корабли. Но уже начиналась война всех со всеми в Европе, а может и за ее пределами. Так что отдавать корабли, которые так нужны Людовику, например, в Индийском океане, или в Канаде, в североамериканских французских колониях, было бы верхом глупости. Но, по всей видимости, этим недугом французы в какой-то степени болели, ибо как можно было еще объяснить передачу туркам трех линейных кораблей и трех фрегатов?

К тому же, внимание Стамбула было приковано к другому. Пиратский флот, поднявший Андреевские флаги, с неимоверной помпой, демонстративно громко шел из Балтики в Средиземноморье. Они заходили в английские и испанские порты, пьянствовали в тавернах, звенели золотом и хвастались пушками.

Наконец-то пираты, ну или бывшие пираты, могли тратить свои баснословные богатства, что лежали мертвым грузом еще недавно. Ведь купить роскошную жизнь, или даже добрую выпивку было возможно только там, где ценятся золотые и серебряные кругляши, где ткани из Индии можно продать, или специи. И это место точно не Мадагаскар, где золото было обесценено. Это Европа.

Разумеется, нашлись «добрые люди», которые тут же отстучали туркам точное количество русских вымпелов, их оснащение и класс. И теперь основные военно-морские силы Османской империи, стянутые к мысу Лепанто, до боли в глазах вглядывались в горизонт, ожидая возможности поквитаться с русскими за все унижения. Эгейское море готовилось к великой битве.

А Черное море? Его забрали себе русские.

Адмирал Змаевич стоял на капитанском мостике 84-пушечного линейного корабля «Одесса». Он отнял от глаз бинокль — личный подарок государя императора, тяжелый, обшитый кожей прибор, который по дальности и четкости обзора давал сто очков вперед лучшим образцам хваленых голландских и английских зрительных труб.