Двадцать два несчастья 14 (СИ) - Сугралинов Данияр - Страница 10

— Тетя Нина, меня там…

— Никто его там не кормит! — сообщила она залу, поднимая Валеру на руки, и тот уставился в камеру нахальными глазами. — Вон, Валера, смотри, твой хозяин. Отощал в своей Москве. Я ему шанежек с оказией передам, Генка в пятницу в Казань поедет, а оттуда…

— Тетя Нина, шанежки до Москвы не доедут, — засмеялся я, но меня уже никто не слушал, потому что зал наперебой принялся решать, как меня кормить: бабка с молчащим камнем предлагала гуся, дед Эчан — мед, а Изерге зачем-то картошку, целый мешок.

Я сидел перед ноутбуком в пустой московской квартире Алены Петровны, смотрел, как полсотни человек за семьсот километров спорят о моем питании, и молчал, потому что говорить мне что-то мешало. Видимо, голод.

— Все, все, отпускаем доктора! — Александра Ивановна поднялась и захлопала в ладоши. — Следующий клуб через неделю, список вопросов я веду, кто не спросил — записывайтесь. Сергею Николаевичу спасибо!

Зал зааплодировал, потянулся к выходу, и я минуты три смотрел, как они прощаются, машут в камеру, надевают шапки. Райка у дверей вытирала шваброй натоптанное и светилась так, что было видно даже через мой экран. Завтра, наверное, прочитает письмо.

Когда зал опустел, к ноутбуку Елисея подсел Самарцев.

— Николай Борисович, задержитесь на минуту, — попросил я. — Разговор по вашей части.

— Догадываюсь, — сказал он. — Про Богачеву?

— Про нее. Мне от нее письмо пришло сегодня. Пишет, что после второй дозы ей стало плохо не сразу, а ночью: трясло и рвало. Выпила утром, а накрыло, получается, к ночи. И главное, вот что выяснилось: на ногах ей легче, чем лежа. Ходит по комнате — терпимо, ложится — накрывает. Вам она этого не сказала, потому что побоялась, что отстраните.

Самарцев помолчал, и по его лицу я видел, что он уже прикидывает то же, что и я.

— Отсроченная реакция и зависимость от положения тела, — проговорил он наконец. — Интересно. Очень интересно. Сергей Николаевич, а ведь у той тройки алкашей я ничего такого не спрашивал. Лежали они или ходили — у меня в журнале этого нет.

— Вот именно. Поэтому с завтрашнего дня, Николай Борисович, прошу вас записывать в журнал не только дозу и симптомы, но и часы. Во сколько принял, во сколько накрыло, что делал в этот момент — лежал, ходил, сидел. И дозу Райке на ночь не давайте, пусть пьет с утра, чтобы худшее приходилось на день, когда она на ногах и под присмотром. Дробить ли дозу — решим, когда соберем больше данных. Райка сама к вам завтра придет и все расскажет, я ей велел. Вы уж ее не ругайте.

— Не буду, — проворчал Самарцев. — Ее и не поругаешь. Золото, а не сотрудник! Сегодня весь зал до блеска отдраила, между прочим. С обеда пыхтела. Все переживала, что ты увидишь по видео, что пол грязный, и расстроишься.

— Увидел, что пол чистый, — улыбнулся я. — Передайте ей, что увидел.

Мы попрощались, Самарцев потянулся к ноутбуку и отключился. Я откинулся на спинку стула и посидел немного в тишине. И тут перед глазами развернулось:

Получено очков социальной значимости за заботу о здоровье общины: 220.

На текущем уровне набрано: 4 580 / 11 000.

Надо же, удаленные консультации тоже считаются за благо обществу. А впрочем, какая разница?

С этими мыслями я вернулся к гречке.

И стоял над кастрюлей с ложкой наперевес, когда телефон коротко звякнул. Я, помешивая, открыл сообщение одной рукой.

Писала Нина Шишкина:

«Сергей, простите за то, что беспокою в поздний час. Инвесторы прилетели раньше, чем планировали, и очень торопятся. Встреча завтра в 10:00, офис на Пресне, адрес пришлю утром. Пожалуйста, подготовьтесь, так как они летели именно ради ваших патентов».

Я посмотрел на часы: половина первого ночи. Нет, нужно ложиться. Гречка подождет.

Уже засыпая, я подумал: и что же им так не терпится, что они прилетели раньше срока?

Интерлюдия 1

Роман Михайленко

Роман Александрович Михайленко вернулся домой сразу после ученого совета. Еле-еле поднялся по ступенькам, трясущимися руками отпер дверь, тяжело ввалился в квартиру и рухнул на пол прямо в прихожей. Сколько так сидел, бездумно пялясь в стенку, он не помнил.

Резко зазвонил телефон. Он очнулся, дрожащими руками схватил трубку, долго не мог попасть на зеленую кнопку «принять вызов» — звонили из ВЦИОМа по поводу каких-то очередных социологических опросов. Наконец, поняв, что от него нужно, он грубо послал и оборвал оператора на полуслове, затем тяжко поднялся, запер дверь и принялся метаться по квартире. Даже не разуваясь.

— Что делать? Что делать? — в отчаянии бормотал он. — Надо же что-то делать!

И первое, что сделал — подскочил к бару, вытащил начатую бутылку «Курвуазье» десятилетней выдержки и прямо из горла сделал пару внушительных глотков. Приятное тепло мгновенно разлилось по напряженному телу, смывая острый страх и чуточку притупляя тревогу.

Закрепив успех еще двумя глотками, Михайленко открыл шкаф и из потайного ящика вытащил свои сбережения: пачки долларов и евро, которые, невзирая на научные регалии, продолжал хранить в наличке по бабушкиному методу, в носке. Открыл портфель и принялся как попало скидывать туда наличку.

Затем наступила очередь сейфа. Там Михайленко не держал ничего такого, разве что документы на все три квартиры, на машину, на дачу — они тоже отправились в портфель.

Потом он поддел отверткой край паркета — и целый щит, кусок пола шириной в четыре ладони, поднялся на скрытых петлях. Внутри обнаружилась стальная дверца напольного сейфа. Михайленко нажал на только ему известный рычажок, тоненько щелкнул замок, и дверца отошла. Он привычно сунул внутрь руку и принялся вытаскивать золотые слитки — мелкие, по пятьдесят и сто граммов, он нарочно брал такие, чтобы легко унести и продать по одному, — а потом ювелирные украшения. Михайленко никогда не скупал золотые цацки с камнями, он брал только цепочки, браслеты, кольца, в основном обручальные. И сейчас начал судорожно все это скидывать туда же, в портфель. В какой-то момент рука дрогнула, и часть колец, весело подпрыгивая по полу, раскатилась в разные стороны. Михайленко, бормоча проклятия под нос и ползая на коленях, стал все это собирать. Два кольца не нашел, плюнул: черт с ними, жизнь дороже.

Затем метнулся за документами. Кроме обычного паспорта и заграничного, у него был на всякий случай еще один, про который вообще никто не знал.

Когда-то давным-давно Михайленко вытащил его у придурка неудачника, с которым выпивал. Тот тоже был некогда аспирантом, но потом спился, и его выгнали. А дальше пошел по наклонной. Все-таки работа санитаром в морге до добра не доводит. Михайленко с легкостью стащил у него паспорт, и с тех пор тот лежал без дела. На фотографии неудачник был похож на молодого Михайленко — на беглый взгляд сойдет: для гостиницы, кассы, там, где сверяют лицо, а не базы. А хватиться владельца некому: этот никуда — ни за границу, ни в ближнее зарубежье — не поедет. Сидит в своем чуланчике и носа не высовывает. Если давно не помер. Пусть лежит паспорт, мало ли.

Потом он вытащил старый кнопочный телефон «Нокиа», который хранился с незапамятных времен и все никак не ломался. Аккумулятор Михайленко пару лет назад поменял на свежий и с тех пор аппарат изредка подзаряжал — на всякий случай. Вот случай и настал. Сунул туда сим-карту, купленную по тому же украденному паспорту. Михайленко исправно вносил за нее небольшие деньги, наличными и только через банкомат, чтобы не вышли на него. Именно на этот номер завтра утром должен был отзвониться исполнитель. Сам позвонить ему Михайленко не мог при всем желании: связь предусматривалась только в одну сторону, так было безопаснее. Значит, и отменять нечего. Михайленко верил, что через кнопочные телефоны еще первых моделей отследить человека совершенно невозможно.

Покончив со всем этим, он вытащил две старинные антикварные книги по медицине, стыренные когда-то на музейной экскурсии, — это тоже пошло в портфель. Портфель ощутимо потяжелел.