Наследник империи. Дилогия (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 97

– Хотя, быть может, это неплохой козырь.

– Козырь? И что он нам даст? – спросил Ричард Крокер, фактический владелец Нью‑Йорка при достаточно символической фигуре мэра.

– Ну как же? Если провести через газеты грамотный скандал, то Лондон, без всякого сомнения, отреагирует.

– Лондон? Причем тут Лондон? – заинтересованно уточнил Томас Гилрой, мэр.

– Понимаете… месяца не прошло, как в Париже вышли статьи некоего Оливье Старого, который смешивал с помоями британский королевский дом. И выставил англичан на посмешище перед всей Европой, отработав за вас. Поэтому Лондон охотно вернет французам должок. С процентами. По горячим следам, так сказать. В Лондоне, как я думаю, еще дымятся кресла.

– Дымятся? – переспросил Пулитцер. – Почему?

– Представьте, что вы съели много очень острого перца. Это прекрасное состояние, когда сначала вы дракон, а потом – ракета. Вот. И вы поймете, почему у англичан дымились кресла. Французы сумели накормить их самым острым перцем, какой нашли.

Я сказал, и в помещении снова воцарилась тишина. Люди как‑то напряженно переглядывались.

Пять секунд.

Пятнадцать.

И тут… Джозеф Пулитцер засмеялся. Сначала тихо и даже чуть нервно, а потом все сильнее и сильнее, словно разгоняясь. А секунд пять‑десять спустя к нему стали присоединяться и остальные. Даже максимально сдержанный Джон Рокфеллер, напоминавший своим хладнокровием не то рептилию, не то рыбу, и тот заулыбался.

– Так что, господа, – продолжил я, когда смех угас, – англичанам нужен просто веский повод, чтобы вернуть французам должок. Думаю, что им придется за свой счет привести статую в порядок и возместить моральный ущерб, который был нанесен жителям Нью‑Йорка и Соединенным Штатам. Все‑таки дело серьезное. Это же открытая насмешка.

– Пожалуй, – холодно усмехнулся Ричард Крокер.

Мы еще немного поболтали.

Потом пошли пикировки. Аккуратные и беззлобные в целом. Отдельные радикальные сторонники республики и демократии пытались прощупать меня. Я им отвечал едко, но с любовью, в чем очень помогало мое понимание жизни и проблем в США, полученное еще там – в XXI веке. Я просто брал тренд, утрировал его и… все. Этого хватало. Все ж таки мы не спорили насмерть, а аккуратно… хм… вальсировали словами.

Наконец, от меня отстали.

Видимо, утолили свой первоначальный голод любопытства. Я же направился в сторону Вандербильтов. Да‑да. Их тут имелось больше одной штуки. Двигался я не целенаправленно к ним, а словно прогуливаясь с мэром Нью‑Йорка и знакомясь с теми, кого я еще не знал, но при этом плавно смещаясь туда, куда требовалось.

Вандербильты сами не рвались.

Они наблюдали молча и со стороны, хотя в целом имели репутацию достаточно экстравагантных персон, в отличие от основателя династии.

И вот когда я был от них уже буквально в десяти шагах, ко мне подошел Яков Шифф. А рядом «внезапно» оказались Джозеф Пулитцер, Джесси Селигман, Майер Гуденхейн и прочие ключевые игроки Нью‑Йорка еврейского происхождения.

– Ваше императорское высочество, – осторожно произнес Яков, явно выступая форвардом в этой компании. – Вы позволите один неловкий вопрос?

– Хорошо отношусь, Якоб. – улыбнулся я.

– Что? – немного удивился он.

– Я знаю, вашу позицию по еврейскому вопросу в России. То, что вы подошли такой группой, практически исключает иные темы для беседы. А заход, который вы начали, слишком очевидный. Поэтому я сразу и ответил на вопрос. Я хорошо отношусь к евреям. В моем окружении разные люди и евреи в том числе. Мне вообще плевать, какая у человека национальность, если он делает то, что мне нужно.

– Оу… – как‑то растерялся Яков, явно неготовый к такому сценарию.

– Но в России черта оседлости, лимиты на поступления в учебные заведения и погромы. – заметил Джозеф Пулитцер.

– Без всякого сомнения, – кивнул я. – Господа, я готов продолжить беседу, но только при одном условии: все мои слова – мое частное мнение, и оно не должно уйти дальше вас. Все же я не император, не наследник и не должностное лицо, уполномоченное это обсуждать. Лейтенант же, как вы понимаете, иным занимается.

– Разумеется, – кивнул Пулитцер.

Остальные его охотно поддержали.

– Джозеф, видели бы вы сейчас свое лицо, – хохотнул я. – Мне даже показалось, что у вас в глазах промелькнули громкие заголовки.

– Промелькнули, – улыбнулся он, чуть смутившись. – Таковая моя профессия. Но я клянусь молчать.

– Это даже звучит как‑то противоестественно, – подмигнул я ему и вернулся к теме. – На первый взгляд кажется, что все предельно просто: отмени дискредитирующие законы и все само собой рассосется. Но, увы, проблема это крайне сложная и многогранная. И я предлагаю ее препарировать с помощью традиционного вопроса «Cuiprodest?» Ведь все в нашей жизни, так или иначе, сводится к экономике. То есть, к выгоде.

– И кому же это выгодно? – спросил Яков Шифф, чуть подавшись вперед, с явным скепсисом во взгляде.

– Давайте зайдем издалека? Погромы. Они в России происходят только внутри черты оседлости. Почему?

– Но это же очевидно! – воскликнул Яков.

– Как раз нет. Потому что за чертой живет от четверти до трети всех евреев. И их никто не трогает.

– В это сложно поверить!

– А не нужно верить. Просто купите у нашей полиции копии отчетов и все. Неофициально. Да‑с. Дело все в том, что довольно много категорий евреев могут проживать за пределами черты оседлости на регулярной основе. И еще больше могут находиться там временно. Причем «временно» очень относительно. Порой и год, и два – это временно. Так вот – это крайне важная деталь. Как и то, что черта оседлости примерно соответствует старой границе Речи Посполитой.

– А почему идут погромы только внутри? – поинтересовался Джозеф.

– Хороший вопрос. – произнес я. – И он упирается в две категории выгодоприобретателей. Первая – это польско‑литовская шляхта, номинально интегрированная в русское дворянство. У них очень интересный подход к жизни. Они активно используют евреев как громоотвод. Например, сдают им в откуп свои земли. Под управление. То есть, сначала евреям надо с крестьян взять долю владельца земли, а потом свою. При этом евреи, которые на это идут, чаще из бедных семей, а потому проявляют типичные паттерны поведения бедноты и нуворишей – пытаются хапнуть побольше. Как итог – погромы. Которые зачастую и организовывают те люди, которые сдали земли в управление. Очень удобно. Народ выпустил пар. А они? Как в той пословице: на коле мочало, начинай сначала. И таких схем много. И конца‑края этого кошмара не видно.

– То есть, виноваты дворяне на местах? – усмехнулся Джозеф Пулитцер.

– Вы, видимо, невнимательно слышали. – улыбнулся я максимально вежливо. – Одной из двух ключевых групп выгодоприобретателей является польско‑литовская шляхта. Они не виноваты. Они просто делают деньги, используя евреев как подставных лиц и козлов отпущения. И это – одна из плоскостей проблемы. Там их много.

– Допустим, а вторая группа выгодоприобретателей?

– Cui prodest? – повторил я свой вопрос. – Кто в рамках черты оседлости получает выгоду от того, что евреи живут максимально компактно, бедно и под постоянным внешним давлением?

– Кто?

– Ну, слушайте. Так неинтересно. Попробуйте хотя бы предположить.

– Не знаю… – покачал Джозеф головой. – Но, я на самом деле и про шляхту не знал. Это такая занятная и не очевидная специфика.

– Представьте, что вы – викинг. Вы приплыли в английскую деревню. И вам нужно быстро взять как можно больше ценностей и отчалить, пока не явился местный лорд со своей дружиной. Куда вы пойдете?

– Кхм… понятия не имею, – пожал он плечами.

– В церковь, – произнес Самуэль Сакс.

– Вот! – указал я на него пальцем. – Человек понимает!

– И какая связь?

– Чем сильнее внешнее давление, чем компактнее проживают евреи, чем беднее они, тем сильнее их зависимость от общины. А лидером еврейской общины традиционно выступает раввин. – произнес я и подмигнул игриво.