Наследник империи. Дилогия (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 96

– Серьезные люди меня и наняли. – обиженно произнес Фредерик.

– И кто же? – широко улыбнулся я. – Давайте как угадаю. Все эти изыскания попросила провести сама королева?

– Отчасти – да.

– Отчасти? – продолжал я улыбаться.

– Меня пригласил в качестве эксперта по этому вопросу лично лорд Розбери, министр иностранных дел. Ее величество, знаете ли, тревожиться. Все же ваша императрица ей не чужая. А тут такая беда.

– Если вы работаете на Форин‑офис, то, полагаю, в состоянии удвоить эту сумму. – кивнул я на пятьдесят фунтов стерлингов.

Мистер Майерс с минуту поколебался.

После чего достал свой бумажник, и в пачке на столе оказалось сто фунтов.

Я нахмурился.

Дальше давить, значило перегибать. Было видно, что он прямо колеблется. И еще чуть‑чуть и сорвется с крючка. Поэтому я демонстративно сглотнул слюну, имитируя волнение. И положив руку на эти деньги, спросил:

– Что конкретно вас интересует?

– Все необычно, что вы замечали за Георгием Александровичем. – оживился мистер Майерс.

– Вы серьезно считаете, что он не человек? – спросил я его без тени улыбки или усмешки.

– Серьезнее не придумаешь. И Форин‑офис готов платить очень большие деньги за полезные сведения. Так что вы можете сообщить? – спросил он, не убирая, впрочем, руку с денег. Мы пачку так и держали – он со своей стороны, я со своей. Ну а что? Сто фунтов – это жалование морского лейтенанта года за полтора. Жалко было оставлять ему эти деньги. Прям очень. В душе у меня даже что‑то заквакало.

– Великий князь соткан из странностей. Но, полагаю, вас едва ли интересуют его обычные выходки.

– Да, конечно. За обычные сведения не платят по сто фунтов.

Я молча кивнул.

– У вас будет лист бумаги и карандаш?

– Разумеется, – ответил тот и, отпустив пачку денег, полез в свой кофр.

Секунд двадцать спустя я получил искомое. И нарисовал ему символ Смеющегося бога. Знак «Близнецов», повернутый набок. Сверху – треугольник. Снизу – хвостик. Ничего сложного.

Не то, чтобы я бы фанат той сказочной франшизы. Нет. Просто еще в бытность капитаном контейнеровоза мне попался один странный матросик. Дурной на всю голову. Он половину рейса рисовал этот знак. Тайком. Мы его закрашивали. А он снова рисовал. И морочил голову, рассказывая всякие байки. В какой‑то момент мы его поймали и вышвырнули с корабля в ближайшем порту. Слишком уж он нам всем нервы истрепал. Но знак тот я до сих пор помню.

– Что это? – спросил мистер Майерс.

– Мне бы самому хотелось знать. Этот символ я видел в его блокноте. Он его поставил возле какой‑то записи.

– А другие знаки?

– Мистер Майерс, – с раздражением произнес уже я, – это случайное наблюдение! Не имел никогда привычки следить за членами августейшей фамилии!

– А теперь присмотритесь к нему? – спросил он.

– Присмотрюсь, – произнес я, забирая сто фунтов стерлингов. – По какому адресу с вами можно связаться в случае чего? И да, мистер Майерс, если он так опасен, как вы говорите, потребуют еще деньги. Возможно, много денег. Я, знаете ли, иногда с поручениями бываю в Георгиевском дворце… Вы понимаете, что я имею в виду?

– Разумеется, – кивнул визави, спешно изображая на листе бумаги свои контакты.

– А пока позвольте откланяться. – сказал я, принимая этот листок. – Если все так серьезно, то нам не стоит лишний раз появляться рядом на людях. Мало ли? Вы же сами говорите – фейри. Вдруг он не один?

– Да‑да, конечно. – покивал мистер Майерс и поспешно двинулся в сторону вокзала.

Я же остался сидеть со странным выражением лица.

– Что это было? – спросил Никита, кивнув на сто фунтов стерлингов.

– Кто бы мне самому объяснил, – криво улыбнулся я. – Вот. Денег дали за то, что я буду шпионить сам за собой. Клоун какой‑то. Впрочем, почему нет? Если он так хочет отдать мне свои деньги, то кто я такой, чтобы отказываться?

Михаил Гаврилович Айканов же ошарашенно поглядел на меня. Он владел английским языком, и весь наш разговор отлично понял. Я пожал плечами и, кивнув в сторону уходящего мистера Майерса, покрутил пальцем у виска, добавив:

– Что с них взять? Страна не пуганных идиотов. Глядишь, и ведьм снова начнут ловить…

Часть 2

Глава 3

12 июля 1893 года. Нью‑Йорк

Если из Гавра я отбывал инкогнито, то в Нью‑Йорке уже не смог продолжить свою игру. Ибо мне прямо предписывалось явиться к военно‑морскому агенту в США капитану 1‑ого ранга Дмитрию Федоровичу Мертваго. На нем же висели обязательства по курированию от России морской компоненты всемирной выставки в Чикаго. Но сидел он в основном в Нью‑Йорке, мотаясь в Чикаго и Филадельфию лишь по случаю и ненадолго.

Явился я, значит, к нему. Вручил пакет. Представился.

А дальше завертелось…

Уже на следующий день мэр Нью‑Йорка давал прием в честь визита в США сына императора России. Событие, прямо скажем, редкое. А тут еще и кризис финансовый, который вот уже полгода бушевал. Так что отвлечь горожан от проблем было крайне важно, тем более имея столь вкусный и доступный повод.

Я пришел.

Ну а куда деваться?

Хотя, признаться, хотел бы еще недельку тут походить и подумать, прикидывая, что к чему. А тут с корабля на бал. Рискованно… слишком рискованно… Но отказаться я не мог, так как должен был явиться отец Консуэло и этот прием позволял нам познакомиться.

Но только я вошел, сразу понеслось не то и не туда…

– Как вам статуя свободы? – спросил мэр Нью‑Йорка.

– Производит впечатление. Серьезно. Монументально! Красиво! Правда, я не очень понимаю смысла и контекста. – ответил я.

– Как же? Это статуя древней римской богине Либертас, олицетворяющей свободу. – произнес Джозеф Путлицер, стоявший рядом и внимательно за мной наблюдавший.

– Серьезно? – спросил я максимально растерянным тоном.

– Да.

– Слушайте, тогда это очень странно. Стандартными атрибутами древнеримской богини Либертас являются войлочный колпак, который носил освобожденный раб, и жезл, что участвовал в ритуале освобождения. Это базовый набор, хотя бывали и иные атрибуты, дополняющие их. Ваша же статуя имеет атрибуцию в виде факела и характерный такой головной убор – его обычно называют лучистой короной. Их сочетание, как правило, связывают с классическим изображением Гекаты.

– Но позвольте! Геката трехликая! – воскликнул Путлицер.

– В поздний период – да, бесспорно, – охотно согласился я. – В поздней Античности все смешивали со всем – это эпоха духовного синкретизма. Но я лично видел массу изображений и скульптур Гекаты классического периода – один в один. В Санкт‑Петербурге главная императорская резиденция совмещена с Эрмитажем – самым крупным в России музеем искусств. Там сотни античных статуй, барельефов и монет. Я вырос среди них. Впрочем, я могу ошибаться. Все мы люди. Но Либератас в классике не атрибутировалась так. Строго говоря, в классической Античности факел связывался с очень небольшим количеством божеств. И уж точно не с Либертас. Ее идея была выстроена вокруг характерных атрибутов освобождения из рабства. А эта статуя получилась Геката Гекатой. Только табличка не вписывается. Но учитывая то, что Гекату считали покровительницей магии и тайных знаний – вполне допустимо.

В зале повисло гробовое молчание. Все напряженно переглядывались.

– Господа, я что, первый, кто про это сказал? – спросил я с наигранным смущением.

– Да. И мы… мы несколько обескуражены. – хмуро произнес мэр Нью‑Йорка.

– Повторюсь – это прекрасная статуя. А создатели, видимо, или все перепутали, или просто решили неудачно пошутить, – виновато улыбнулся я. – В конце концов, не стоит требовать слишком многого от скульпторов.

Мэр продолжал просто молчать, глядя на меня с выражением глубоководной рыбы. Я же нашел взглядом Джозефа Пулитцера и добавил: