Наследник империи. Дилогия (СИ) - Ланцов Михаил Алексеевич - Страница 76

– Мы с тобой обсуждали Лешу. Я не могу его уволить! Просто не могу!

– Мы обсуждали. И ты с нашего разговора не вызвал его ни разу сверх положенного. Почему?

– Милая… ну зачем ты начинаешь снова?

– Потому что мы теряем сына, – холодно и жестко процедила Мария Федоровна. – Что будет, если Ники сорвется и последует за Михаилом Михайловичем?

– Связь с Алисой – не морганатический брак!

– Связь с Алисой – прямое нарушение твоей воли. И он уже ее нарушил. Что будет дальше? На что он решится? Ты знаешь? Я – нет. А Жорж?

– Ей богу, лучше бы он сидел под юбкой у своей поэтески! – в сердцах воскликнул император.

– Весь ужас ситуации заключается в том, что он отчаянно рационален и разумен в своих оценках. – грустно произнесла мама. – И это ужасно.

– Не то слово… – тихо буркнул император.

– Мне тут шепнули на ушко, что железный Отто зашевелился в своем лесу.

– Он еще жив?

– Представь себе. – криво усмехнулась Мария Федоровна. – Черти никак не могут затащить его в ад – отбивается. Впрочем, ему недолго осталось, здоровье уже не то.

– Смешно… и грустно. Ну так и что? Что заинтересовало его? Дурная выходка Ники?

– О нет… Ники ему неинтересен совершенно. А вот Жорж – да. Он, как мне шепнули, назвал его среди своих вольтерьянцем старой закалки, птенцом гнезда Екатерины и выкормышем старого Фрица. Более того, он даже стал прощупывать повод для поездки в Россию. Павел Андреевич, посол наш, мне эту всю историю и рассказал, добавив, что сын этого чудовища справлялся о том, как отнесемся мы к этому визиту. Дескать, ностальгия отца замучила. Хочет посмотреть на город, в котором столько лет трудился.

– Скажи на милость, – покачал головой Александр III. – А что кайзер?

– Просил посодействовать и уважить старика.

– И ты считаешь, нам нужно пойти навстречу?

– Я бы хотела поглядеть на их встречу

– Вольтерьянец старой закалки, – медленно произнес император, словно пробуя на вкус.

– Точнее и не скажешь, милый. Будь уверен, если бы он командовал войсками на Балканах в семьдесят восьмом году, то просто потерял бы приказ, требующий остановиться. Взял бы Константинополь с проливами. А потом лишь развел руками.

– И может быть, был бы прав.

– Да⁈ – неподдельно удивилась Мария Федоровна.

– Я неделю назад разговаривал с дядей Мишей. Помнишь – мы долго сидели в кабинете и пили… чай.

Мария Федоровна недовольно поджала губы, но кивнула.

– Он мне пересказал свою беседу с Жоржем по поводу той войны. И он с ним согласился. Не сразу, но согласился. Наша нерешительность, бестолковость всей кампании и войны, а также откровенная измена Горчакова все испортила.

– Он согласился? –удивилась императрица.

– Полностью. Они на твой день рождения разговаривали. С тех пор он походил по уважаемым людям. Поспрашивал. Не оценок. Нет. Проверял факты. И все сходилось. Чем дальше, тем точнее.

– И что мы будем делать?

– Не знаю, – устало произнес Александр. – Ты же понимаешь, я это не могу признать публично. Но и не признавать это нельзя. Проклятье! – внезапно воскликнул император и ударил кулаком по столу. – Тогда казалось все иначе.

– Вольтерьянец старой закалки, – тихо повторила Мария Федоровна, беря папку, которую оставил сын.

Первым лежал лист с выпиской норм классического библейского канона. Развернуто. И там явно разрешаются двоюродные браки. Потом выписка из практики Эфиопской православной церкви, той, что не приняла Никейский собор. А там, на минуточку, имелся совершенно жуткий запрет на брак в пределах семи поколений.

Это несколько раз подчеркнуто и подписано «древний обычай».

Она отложила этот листок. Под ним начиналось кошмарное. Георгий брал самые значимые и хорошо известные рода в истории Европейской цивилизации, подчеркнуто не касаясь Романовых, и собирал их в сводные таблицы.

Указывал степень родства.

Где‑то прямо родителей, где‑то копал более глубокого. Но везде, где были данные.

Дальше шла оценка личности и деяний. Кратко, жестко, цинично… до зубовного скрежета. И глядя на эти таблицы становилось понятно: практика браков на двоюродных и троюродных родичах, распространенная среди аристократов Европы, глубоко порочна.

Двадцатый лист лег на стол.

И бледная как мел Мария Федоровна взяла в руки новый слой доклада, который Жорж не сделал. Он свел все научные данные, которые существовали на начало 1893 года от Менделя до Вейсмана и ван Бенеда. Кратко. И обобщил их. А потом сделал на основании их вывод, в котором сформулировал позицию XXI века.

Упрощенно.

В чем‑то даже маргинально и необоснованно. Но предельно доходчиво и целостно.

Через то, что ребенок может уродиться не в маму или папу, а в деда или бабку он вывел «доминантный и рецессивный наследственный признак», названный им геном. Через произвольность и смешанность результата, указал на случайность наследования. Через наличие новых, необычных признаков и изменчивость старых указал на «мутации».

Но самое важное – смог буквально на пальцах доказать, чем опасен инбридинг. С одной стороны – да, он позволял закрепить нужные признаки и стабилизировать их в потомстве. Через что, например, можно путем обычного отбора получить растения с нужными свойствами. Но, с другой стороны, появлялись и опасные последствия, а именно накопление и закрепление негативных качеств. В первую очередь наследственных болезней. И если с лошадьми, работая на большой выборке, это можно компенсировать, ведя отбор и кобыл, и жеребца, не допуская брак до размножения, то с людьми такое попросту не работает. Потому как вся популяция нового поколения получает шанс на продолжение рода. Что не позволяет отсеивать брак и улучшать породу. И даже напротив, ведет к ее ухудшению. Вырождению.

С позиции XXI века многое в его тезисах выглядело бы голословным, а что‑то даже утрированием или ошибками. Но в целом для 1893 года – отлично! Особенно в формате подаче. Максимально просто и доходчиво с примерами из жизни. Хотя Мария Федоровна и морщилась в тех местах, где он слишком быстро переходил от разведения коней к селекции Габсбургов…

– Ты сама не своя, – произнес император, когда она положила на стол последний листок.

– Прочти, – тихо произнесла она, махнув рукой в сторону доклада Жоржа.

– Ну уж нет! – решительно отказался Александр III. – Если уж ты сидишь такая бледная, то я точно это читать не буду. Еще аппетит потеряю.

– Ну да, ну да, – покивала он, не глядя на мужа.

– Что же так такое⁈ Ну же! Не томи!

– Там доказательство его правоты в отношении женитьбы. – шепотом ответила Мария Федоровна. – Духовное, практическое и научное.

– Минни! Ну что ты такое говоришь⁈ Какой правоты⁈

– ЧТО МИННИ⁈ – рявкнула она, вставая. – Читай! Сиди и читай сам, если не веришь мне! Боже… Боже… это какой‑то кошмар! Ужас! – запричитала Мария Федоровна, заметавшись по комнате.

Ее накрыло состояние близкое к панике.

Наконец, она вышла. Чуть постояла у окна. Вернулась. Собрала бумаги, аккуратно, видя, что мужу они неинтересны. И унесла.

Александр Александрович же молча проводил ее испуганным взглядом. Никогда прежде он не видел жену в таком состоянии. НИ‑КО‑ГДА… и это пугало…

Он тоже вышел из кабинета.

Закрыл дверь.

И не спеша пошел во двор. Там Георгий и его люди все еще копошились вокруг самоходных колясок. И ему захотелось прокатиться. Осознал, что капризничал из гордости скорее. Что, дескать, невместно. А тут, на фоне этих потрясений, махнул рукой. Да и кто их в Гатчине увидит? Здесь все свои…

Спустя сутки в приемных покоях императрицы.

Мария Федоровна вошла и оглядела трех мужчин, вытянувшихся при ее появлении.

Вице‑президент Российской академии наук Яков Карлович Грот, за ним непременный секретарь той же организации, который отвечал за все повседневные работы – Александр Александрович Штраух. И ординарный академик по зоологии, главный и горячий сторонник теории Дарвина в России Александр Онуфриевич Ковалевский.