Сыскарь с того света (СИ) - Пылаев Валерий - Страница 25

На крышке красовалась гравировка в виде герба. На первый взгляд самого обычного, казенного: двуглавый орел со щитом, а на щите святой Георгий. Но что-то в изображении зацепило глаз, и я поднес хронометр ближе к керосинке.

Георгий держал копье наперевес — не замахивался и не бил. А змей у ног коня не корчился кверху брюхом, как на привычном образе. Спокойно расположился рядом, целый и невредимый, и смотрел туда же, куда и всадник. Святой воитель и чудовище будто шли бок о бок, каждый по своим делам.

Не союзники, но и не враги — попутчики.

— Ну что, насмотрелся? — Полоцкий тронул меня за плечо. — Пойдем уже — не будем мешать любезному хозяину.

— Что вы! Я всегда рад гостям — особенно тем, кто знает толк в оружии, — отозвался Игнат Карлович. И, когда мы уже вышли за дверь, крикнул вслед: — Непременно заходите еще, Петр. Особенно если понадобится что-то этакое!

— Похоже, ты ему пришелся по нраву. — Полоцкий ступил на лестницу и покосился на меня через плечо. — Уж не знаю, почему.

— А обычно?..

— Обычно у старика снега зимой не допросишься.

Старик. Полоцкий — который, как я теперь знал точно, был волколаком и наверняка жил на свете побольше, чем казалось на первый взгляд — назвал Игната Карловича стариком.

Это сколько ж тому лет, получается?

— Сергей Иванович, — осторожно начал я, — а он ведь… тоже?

— Ну, это вроде как сразу видно. — Полоцкий хмыкнул, будто я спросил, мокрая ли вода. — Из двергов он. Шведы — их в Петербурге и двух сотен не наберется. Хоть еще и до петровских времен жили.

— Что, и Игнат Карлович жил?

— Вот уж не знаю. Он, может, и нет, а вот отец его — запросто. — Полоцкий вышел на площадку. — Вольные мастера обычно сами по себе держатся, но эти давно в Конторе.

Я не стал уточнять, что значит — давно. Чтобы голова не закружилась.

— Дверги… — Я покрутил слово на языке. Откуда-то из пыльных закоулков памяти всплыл курс скандинавских древностей с историко-филологического. Два семестра не доучился, а кое-что все же осталось. — Ремесленники, кузнецы… Подземный народ. Это Игнат Карлович что — гном, получается?

— Тихо ты! — Полоцкий обернулся. — Услышит — мало не покажется. Сразу в лоб даст. И хорошо, если кулаком — хотя у него и кулак потяжелее молотка будет.

Я вспомнил ручищи Игната Карловича — короткопалые, широченные, с толстенными мозолями на ладонях. Такими впору металл из горна без щипцов доставать. И гнуть потом как угодно.

— Понятно. — Я достал из жилетного кармана полученные в цейхгаузе часы и повертел в пальцах. Тяжелые и будто чуть теплые — нагрелись от тела. — А это что за штуковина такая? Хороший хронометр — так у меня как будто и свой имеется.

— Твой только время показывает. А этот еще кое-что умеет. — Полоцкий остановился и обернулся. Голос его стал серьезнее. — К примеру — узнаешь, если кто-то из волколаков рядом.

Я щелкнул крышкой и поднес часы поближе. Стрелки, отметки — римские, не наши. Ничего особенного. Я вытянул руку и повернулся к Полоцкому — тот стоял в двух шагах, опираясь на трость.

Механизм в моей ладони ровно тикал. И все.

— Сергей Иванович, он поломался, что ли? Или почему не работает — вы же тоже вроде как…

Полоцкий не ответил. Но его глаза вдруг блеснули желтым — так, что по спине тут же продрало морозом. Мгновение назад передо мной стоял немолодой статский советник с усталым лицом, а теперь из-под того же лица смотрело что-то другое.

Часы подпрыгнули. Дернулись, будто живые, и задрожали мелкой лихорадочной дрожью — я едва не выронил.

А потом свет в глазах Полоцкого погас — и они тут же улеглись обратно на ладонь.

— Понял, ваше высокородие. Понял. Вопросов более не имею. — Я сунул хронометр обратно в карман и застегнул пуговицу. — И куда же мы теперь с этим богатством?

Такие вопросы, может, и не следовало задавать вслух — но тут уж не простое любопытство. Если мне в цейхгаузе выдали не только револьвер, но и древний кинжал с серебром, значит, его высокородие готовился к чему-то посерьезнее беготни за чертями по Апраксину двору.

— На Петербургскую сторону поедем. К волчьему старосте. — Полоцкий ухмыльнулся — и ухмылка у него вышла какая-то очень нехорошая. — Как ты вчера сказал, Петр Алексеевич — взять за шкирку и тряхнуть как следует.

Глава 13

Доски наплавного моста загудели под копытами, и коляска неторопливо покатилась через Неву. В щелях между понтонами мелькала темная рябь, и ветер тянул оттуда сыростью и железом. Мост — не берег: здесь всегда чувствуешь, что под тобой вода, а не земля.

Крыши и трубы Петербургской стороны уже вырастали впереди. Я видел их столько раз, что не сосчитать, но теперь снова смотрел как в первый. Пытался отыскать взглядом хоть что-то необычное — и, конечно же, не находил. Знакомая панорама, и не скажешь, что за фасадами старых домов скрывается вотчина… особых граждан.

— Это что — вся Петербургская сторона за волками, получается? — спросил я, когда коляска съехала с моста и колеса застучали по мостовой.

— Ну, вся не вся, но этот остров уж точно. — Полоцкий сидел напротив, откинувшись на спинку, и щурился на закат. — Самый большой.

Я посмотрел налево. Шпиль Петропавловки горел золотом — будто иглу воткнули в розовое с серым небо. Солнце опускалось за крыши, но его лучи еще тянулись над мостовой, превращая булыжник из серого в рыжий.

— Сергей Иванович — а крепость тоже?..

— Ну ты глупости-то не говори. — Полоцкий поморщился и покачал головой. — Крепость — казенная, как ей и положено. А уже там… — Он показал вперед, где проспект уходил длинной прямой линией в сторону Черной речки. — Там по-разному.

— А много вообще в Петербурге волколаков?

— Восемьсот тридцать четыре головы. По официальным данным. — Полоцкий поднял перчатки с сиденья, но надевать пока не стал. Сунул за пазуху, под шинель — видимо, чтобы не забыть, когда приедем. — А на деле… сам понимаешь — граждане разные бывают, в том числе и особые. Не у всех документы.

— Восемьсот тридцать четыре. — Я помолчал, прикидывая. Мой дом на Казначейской — сорок жильцов, или около того. А тут двадцать с лишним таких домов — и все с клыками. — Это с вами или без, Сергей Иванович?

Спросил — и тут же пожалел. Полоцкий посмотрел так, будто я ляпнул несусветную глупость. Однако все же ответил — хоть уже и другим голосом, суше.

— Это без меня. Я, Петр Алексеевич, в списках особых граждан не числюсь. И не числился никогда. Еще вопросы будут?

Вопросов было море. И не наше Балтийское, а покрупнее. Но задавать я их, ясное дело, не стал.

Коляска катила по Каменноостровскому, мимо доходных домов с чугунными балконами и подсвеченными витринами внизу, мимо аптеки на углу и бакалейной лавки — и ничего вокруг даже не намекало, что бог знает сколько из здешних жильцов по ночам бегает на четырех лапах.

— И все на Петербургском острове?

— К счастью, не все. — усмехнулся Полоцкий. И тут же задумался — видимо, высчитывал. — Но половина, пожалуй, будет. Еще один род на Охте обосновался уже лет сто как. Часть в городе, остальные в лесу — там охота получше.

— Значит, еще одна… стая. Всего две?

— Есть еще третья, в Рождественской части. Но их там всего ничего, и тихие. Мещане — они и есть мещане, хоть люди, хоть особые граждане. — Полоцкий развалился на сиденье, раскинув руки. — Ну, а самый большой род — эти как раз здесь. Давно уже, как бы не с самого основания города.

С самого основания.

Я снова огляделся. Каменноостровский — это, конечно, не Невский и не Фонтанка, но и не окраина. Центральная улица как-никак: широкие тротуары, фасады в три-четыре этажа, вывески модных лавок. Хребет Петербургской стороны. Не какая-нибудь Охта с ее пороховыми заводами и лесами по краям — парадный Петербург, с дворниками и городовыми. И все это, получается — волчья земля. Давно, прочно, и так, что с этим уже никто и не спорит. Даже Полоцкий, хоть ему такое, казалось бы, в первую очередь по должности положено.