Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 37

Я не питал иллюзий. Я не был уверен, что мой наследник до конца впитал ту исступленную страсть к механике и макроэкономике, которая сжигала меня изнутри. Да, он знает азы. Как хороший, прилежный ученик, вызубривший урок. Но в нем нет искры к производству и механизмам. Он пока нисколько не новатор, чтобы иметь смелость ломать старое, вносить собственное, чтобы поистине, до дрожи в руках, болеть этим делом.

Даже там, в просвещенной Европе, промышленная революция еще только-только зарождалась, вызревая в умах одиночек. И потому прямо сейчас в наших руках был колоссальный, исторический шанс, который мы не имели права выпускать. Шанс не догнать их — шанс опередить время.

— Господа… все, больше не говорим… Пришло время делать! Закладывайте сразу четыре таких завода с паровым приводом. Я заплачу из своего личного кармана, — сказал я.

— Пять паровых макины? Сладите ли? — спросил Ганнибал, но не у меня, у Нартова.

— До весны будет дюжина. С такими артелями, да помощниками… и более можно, — сказал Нартов.

— Первый завод будет ставится по производство паровиков, — напомнил я.

— Сделаем, государь. Нынче все нам по плечу, — сказал Нартов, а Ганнибал закивал своей темной головой в знаке согласия с Главным инженером России.

Глава 14

В двухдневном переходе до Белграда, западнее условной валашско-сербской границы.

5 ноября 1726 года.

— Они предали нас! — голос Милоша Кобылича сорвался на хрип, полный первобытной, неподдельной ярости. Он с силой выбросил сжатый кулак в сторону невидимой границы. — Габсбурги, имперцы вновь отдают наш Белград на поругание османам! И не только Белград. Братья! Или сейчас, или уже никогда!

Внизу, у подножия, на склоне, на гребне, везде у холма, чьи пологие склоны образовывали подобие гигантского природного амфитеатра, творилось форменное безумие. Сотни уважаемых сербов, полевых командиров, старейшин и простых гайдуков гудели, словно растревоженный улей. Буря, бушевавшая сейчас и в душе лидера партизанского движения Милоша Кобылича, мечтающего о возрождении независимого Сербского королевства и Православного союза с Россией, зеркально отражалась в этой бурлящей, разъяренной толпе.

Далеко не все внизу были готовы сходу броситься в ту отчаянную, пахнущую порохом и кровью авантюру, к которой призывал их вождь. Однако в последнее время чувство растоптанного национального достоинства обострилось до предела.

Большинство мужчин и женщин сербских кровей, да и представители других, более малых народов Балканского полуострова, словно получили мощнейший разряд молнии. И этот разряд их не убил — он наполнил их вены кипящей энергией, жаждой возмездия и свободы. Ну и оружие… оно рекой потекло. Чаще всего старое русское, но это было все равно порой лучше, чем владели тыловые турки.

Так что успехи, да еще и русские наставники им способствовали, не заставили себя ждать. Целые небольшие городки брали партизаны, мстили туркам, тем, кто их поддерживал. Немало грязи в этом всем было. Но оставалось место и для исторической справедливости, для мести турецким поработителям.

Милош — человек, известный многим как личный друг русского царя Петра Алексеевича, и тот самый вожак, благодаря чьей стальной воле партизанское движение вообще обрело плоть и превратилось в грозную силу, — вдруг замолчал. Он тяжело дышал, глядя на море огней и лиц.

Он сказал всё, что мог, и теперь отчаянно пытался обуздать собственные эмоции. Горячему, рвущемуся из груди сердцу нужен был холодный, расчетливый разум. Если дать волю гневу, можно наговорить и наделать непоправимых глупостей. Собравшейся, напуганной предательством толпе нужно было дать выговориться, выплеснуть яд сомнений, чтобы затем окончательно и бесповоротно выбрать одну-единственную линию судьбы.

— Мы не можем действовать в отрыве от австрийцев! А они потерпели поражение! Нас много, если прятаться в лесах и бить трусливых охранников. Но не янычар, не других воинов османов, — наконец, прорезав общий гвалт, истерично выкрикнул кто-то из темноты. — Мы проиграем армии, даже если выигрывали до этого всех.

Этот голос озвучил главную страшилку, витающую в воздухе, и сформулировал вторую, трусливую альтернативу для партизан и самого существования Сербии — смириться и ждать.

Лицо Милоша исказилось. Он рванулся было к краю обрыва, набирая в грудь воздуха для гневной, уничтожающей отповеди…

— Мой друг, не надо, — тяжелая, как мельничный жернов, рука легла на плечо серба.

Русский полковник Корней Чеботарь мягко, но непреклонно одернул его.

Как же счастливы был Чеботарь, когда Стрельцов указал ему на такие вот возможности сотрудничества с сербскими партизанами и посоветовал уйти с перевалов, зима на которых была бы ужасной. А тут, даже в начале ноября, когда в Петербурге снег, было тепло, приятно.

Так и воевать можно. Чем собственно прибывший на собрание сербов Чеботарь и собирался заниматься.

— Не показывай, то ты взбешен. Ты уверен. Обо мне в последний счет скажешь… все будет, как нужно, как мы с тобой договорилось, — сказал Корней.

Кобылич — человек, свято веривший, что в его жилах течет кровь того самого славного Милоша Обилича, что распорол живот османскому султану на Косовом поле, — резко дернулся, но сдержался. Он медленно повернул голову и, встретившись со спокойным, пронизывающим взглядом русского офицера, едва заметно, коротко кивнул.

Серб слишком хорошо понимал: без участия того мощного русского отряда, что пока держался в тени и стоял в стороне от открытых боевых действий, вся эта затея обречена. Русские уже сошли с перевалов, устроив там такие мастерские завалы, что турецкие горные коммуникации оказались парализованы.

Думать о независимости без этих закаленных бойцов — чистое безумие, о чем уже не единожды шушукались на этом самом собрании.

Милош с болью смотрел на своих соотечественников, терзаемых страхом. Эх, если бы они только знали! Если бы им было ведомо, что две с половиной тысячи русских воинов, уже доказавших свою исключительную выучку и смертоносную военную удачу, затаились совсем рядом.

А если вспомнить про еще один летучий отряд в три сотни отборных русских рубак, которые сейчас стоят на границе Болгарии и Валахии… Можно было не сомневаться: когда придет срок, они порвут хлипкие турецкие заслоны на этой границе и стремительным форсированным маршем выйдут точно туда, куда нужно.

Но говорить вслух об участии русских войск в грядущей операции было категорически нельзя. Смертельно опасно. Пока…

— Но само твое присутствие здесь, рядом со мной на этом холме у всех на виду… Разве это не кричит о том, что Россия уже участвует или, по крайней мере, намерена твердо вмешаться в дела Сербии? — понизив голос, вполне резонно процедил Кобылич, повернувшись к Чеботарю.

— Да брось ты, мой друг! — хмыкнул полковник, не меняя позы. — Я тут один, без своей армии. Это не участие, государь мой, это всего лишь «глубокое сочувствие».

— Ну, положим, не один. Ты привел с собой две сотни ветеранов, которые в нашем отчаянном положении способны перевернуть горы. Особенно если учесть, как они вооружены и как по-русски обучены убивать, — не унимался Милош.

Он использовал этот тихий диалог, заполняя паузу, образовавшуюся из-за непрекращающихся, но уже постепенно затухающих споров на склоне холма.

— Давай договоримся так, — Чеботарь невозмутимо посмотрел в ночную темноту, задумчиво чеканя слова. — Никаких официальных заявлений мы пока не делали. Поэтому мы просто проходили мимо. Дай, думаем, заглянем на огонек к братьям. По-дружески. По православному обычаю. И я уже сказал, что сам объявлю о своем участии и моего отряда. Но только при безвыходной обстановке.

Полковник сделал паузу, его глаза хищно сузились.

— Будь по-твоему… Думаю, что да. Время пришло сказать. А то я так гляжу на этих жужжащих пчел… того и гляди они вовсе передумают и пойдут по домам. А ведь все уже свершилось и да… ты, того и не ведая, правильно сказал, что австрийцы предали.