Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 36

— Помните, господа, — мой голос прозвучал глухо, перекрывая остывающее шипение котла, и обращался я, прежде всего, к стоявшему здесь же Абраму Петровичу Ганнибалу. — Создать первый образец — это великая слава. Это почет нашим инженерам и каждому, кто приложил к этому руку, даже если он просто подметал стружку с полов после тяжелой смены. Но теперь перед нами встает задача куда более страшная: это достижение не упустить. Не дать ему заржаветь в небрежности. Ты слышишь меня, крестник?

— Ваше Императорское Величество, внимательно слушаю вас и в полной мере осознаю, — чеканя слова, отозвался темнокожий русский офицер. На его темном, непроницаемом лице осела серая заводская сажа, делая его похожим на высеченную из камня статую.

Я объяснял это уже много раз, и не только ему, но с болезненным упорством продолжал бить в одну точку. Как там в русской пословице?

Культура производства — вот где таилась наша главная трагедия. Даже сейчас, несмотря на мое появление в этом времени, несмотря на вырванные с мясом победы и первые шаги, в Европе эта культура была вбита в подкорку вековыми традициями гильдий.

Мы же пытались заставить вчерашних крестьян измерять металл долями дюйма. Я отчаянно надеялся, что этот разрыв между нами и Западом сокращается. Что мы нащупали свой собственный, мучительный, но отличительный путь, взяв за основу их опыт.

Решения уже есть. Так, только за год иностранных специалистов стало вдвое больше прежнего. Учим своих. Короткие курсы на производствах уже прошли до тысячи человек. Плату за работу зафиксировали, чтобы не меньше; как и обязательное жилье для специалиста. Пробую создать условия для появления целого класса — квалифицированный работник. Получится? Не знаю, рассчитываю на это. Но то, что хуже не будет, чем в иной реальности, а только лучше — факт.

Но пока государство в моем лице — и в лице тех безжалостных людей, которых я ставил на ключевые должности — было вынуждено контролировать создание производств железной хваткой, вплоть до каждого гвоздя. Возможно, в будущем, изучая наши архивы, историки назовут этот надрывный период даже не «промышленной революцией», а термином из моего прошлого — «индустриализацией». Процессом, за неукоснительным исполнением которого мы смотрели через прорезь прицела.

— Нартов, ко мне. Ганнибал — тоже. Остальные пока свободны. Через полчаса всех приглашаю на трапезу, — устало, но твердо бросил я, обрывая повисшую в цеху тишину.

Мы покинули чадящий амбар и зашли в кабинет главного инженера. Это было просторное, аскетичное помещение, отремонтированное словно под копирку с моего собственного рабочего кабинета. Никакой лишней роскоши — только функциональность.

Вдоль стен высились глухие стеллажи, на которых покоились увесистые кожаные папки с чертежами, сметами и приказами по ведомству. Там же, на отдельных полках, хранились личные дела каждого из сотрудников завода. Тайная канцелярия с педантичной дотошностью вписывала туда не только гениальные озарения мастеров, но и любые их проступки, слабости и значимые связи.

Старая мастерская, всё ещё находившаяся напротив Зимнего дворца, где сейчас заправлял инженер Якубов, продолжала дымить трубами. Однако еще до отбытия моего в Киев, поближе к театру военных действий, стало очевидным: те старые помещения малы. Там невозможно было работать с имперским размахом. Как экспериментальная база, своего рода инженерное бюро — очень даже и просторно. А вот чтобы такие машины строить — нет.

Поэтому здесь, на месте снесенных ветхих времянок-складов, в рекордные сроки, по колено в весенней грязи, были возведены эти исполинские заводские корпуса. И стройка не останавливалась ни на минуту.

— Раскладывай! — приказал я Нартову, едва за нами закрылась дубовая дверь. — А пока… Помните, господа, что раз двигатель есть, то вам по весне показать мне пароход. Мы его еже чертили, обсуждали.

— В миниатюре уже построили, — сказал Нартов.

— Не перебивай меня! — жестко сказал я, но сразу же улыбнулся. — В мастерских — перебивай. Я же только мастер тут. Давай уже быстрее, растелай чертеж.

Нартов смутился, но ни у него, ни у Ганнибала не было сомнений… никто не стал уточнять, что именно я имел в виду. А на широкий стол легла масштабная схема будущего завода. На плотной бумаге были вычерчены длинные цеха, под крышами которых должны были протянуться единые трансмиссионные валы — бесконечные крутящиеся балки. Именно к ним с помощью системы ремней и цепей предстояло цеплять приводы, которые заставят работать десятки станков одновременно.

— Теперь у нас есть сердце, способное крутить эти станки, — я оперся кулаками о чертеж, вглядываясь в линии. — Давайте, господа. Пока у нас есть немного времени перед тем, как мы преломим хлеб, еще раз хладнокровно подумаем о штатном расписании наших будущих — лучших в мире — заводов. Посчитаем, сколько станков встанет в каждом цеху и какими они будут.

Я поднял глаза на своих соратников, и в кабинете повисла тяжелая, осознанная пауза.

— Первый завод, который мы запустим в таком виде с паровой тягой, разумеется, будет оружейным. Нам нужно кратно увеличивать производство нарезных ружей, — жестко закончил я, напоминая всем, ради чего на самом деле затевался этот прогресс. И мы, склонив головы над чертежами, втроем принялись за работу.

В который раз… И я чувствовал тягу повторять уже сказанное раз за разом, пока желаемое, а может и мечта, не воплотится в реальность. Иметь такие заводы! Да разве же за нами тогда кто угонится? Нет…

Самое страшное, о чем я беспокоился бессонными ночами, искренне, до боли в стиснутых зубах моля Бога дать мне дожить хоть еще немного — было даже не то, что в случае внезапной смерти я оставлю своих детей и внуков без отцовского попечительства. Как бы жестоко это ни звучало, судьба династии отступала на второй план перед судьбой Империи.

Я хотел увидеть последствия дел своих, производств своих. А это пройдет не раньше чем через десять лет. Может раньше, но фундаментальные изменения все равно не за день происходят. А я — старый человек.

В отношении армии я уже мог дышать чуть ровнее. Ясно видел, что те новые процессы, та жестокая, выверенная тактика, которая внедрялась кровью и потом, уже пустила глубокие корни. Она будет развиваться просто потому, что офицеры почувствовали вкус побед. В целом маховик военных реформ был запущен с такой чудовищной силой, что теперь остановить его специально было бы гораздо сложнее, чем если бы он затух сам по себе, оказавшись без моего надзора. Армия уже жила по новым законам.

Мы готовили в ближайшее время уже совещание по итогам военной реформы. И там все нелегко, но туман рассеивается, являя нам правильность уже принятых решений. Так что не отменят мои решения — они уже показывают рентабельность во всем, в том числе и экономическую.

Примерно так же, хотя и с легкой тенью тревоги, я рассуждал о судьбе флота. Та недавняя, ошеломляющая победа над британской эскадрой, тот поистине триумфальный приход взятых нашими моряками призов в порты, триумфальное возвращение части нашей армады во главе с генерал-адмиралом Крюйсом… Все это дало такой невероятный, пьянящий толчок к развитию флота, какого не добилась бы ни одна самая суровая административная мера. Морская болезнь, в хорошем смысле этого слова, охватила империю.

Появился Морской Фонд, куда многие скидывают деньги, чтобы строились корабли. Строится еще две крупных верфи в Кронштадте, одна в Риге, одна еще и Петербурге. Они способны строить линкоры. Уже пятная верфь начинает работать в Крыму. Я даже не знаю, а нужно ли нам столько… Но тут нельзя ничего делать против флота, например тормозить строительство кораблей. Меня не поймут, народ растеряется и смутится таким подходом.

А вот промышленный переворот… Тот самый рывок, который сейчас, в этих прокопченных стенах, еще не был понят абсолютно никем. Массовое производство штуцеров благодаря механическим нарезам стволов и другим машинам — как исключение.

Никто не думает о механизации в полной мере. Кроме, может быть, меня и узкого круга тех немногих людей, в головы которых я раскаленным железом вбивал его жизненную необходимость. Это была та хрупкая сфера, которая рухнет, задохнется и обратится в прах, как только затухну я.