Падение Левиафана. Часть 3 (СИ) - Старый Денис - Страница 18

Но логистические издержки, чудовищная коррупция, словно плесень разъедающая каждую новую инициативу, и примитивные, архаичные способы добычи драгоценных металлов — всё это словно стальными цепями сковывало реализацию наших грандиозных планов, грозя обратить мечту в прах.

Мой взгляд резко метнулся к Петру Ивановичу Скорнякову, министру экономики, чьё лицо было бледным, а губы поджаты в тонкую нить.

— Господин Скорняков! — мой голос прозвучал резко, отчеканивая каждое слово, заставляя его вздрогнуть. — Вы обязаны, слышите? Обязаны проработать все без исключения возможности для изыскания средств на промышленность. Откуда угодно! Но брать из тех денег, что отложены на оплату жалования офицеров — основы нашей военной мощи — и на создание и капитализацию банка — основы нашего будущего финансового суверенитета — категорически запрещаю. Эти средства неприкосновенны. Ищите другие пути. Немедленно!

Моя ладонь с глухим стуком опустилась на стол, оставляя невидимый отпечаток власти и безжалостного требования, что не терпело возражений.

— Ваше Величество, а как же Резервный фонд? — голос министра экономики, господина Скорнякова, прозвучал неожиданно, пронзая напряженную тишину зала.

Я задумался, взвешивая слова. Резервный фонд. Мое недавнее, с таким трудом принятое решение. В будущем, в далёкой Российской Федерации, будут скапливаться колоссальные средства, которые могли бы питать экономику, но будут мертвым грузом лежать «в кубышке».

Тогда, в моём другом существовании, я считал это глупостью. Теперь же, здесь, в этом теле, в этой эпохе, я до конца осознал жестокую, вынужденную логику. Когда с финансами происходят турбулентности, когда мир бурлит, и нельзя полноценно рассчитывать на стабильность торговых отношений, такой фонд становится спасательным кругом, нивелирующим негативные риски и оберегающим страну от краха.

— Не более двадцати долей от него можно взять. Но ни из каких проектов… все должно быть: и дороги, оптический телеграф от Петербурга на Москву… — наконец разрешил я, чувствуя, как этот шаг отзывается тяжестью на душе. Даже это было опасно — начинать залазить в Резервный Фонд.

Я бы мог ограбить до основания Швецию. И тогда все финансовые вопросы были бы закрыты, на год точно. Вот только выбрал иной путь — союза и сотрудничества. А те железные руды, что я забрал у шведов пока не приносили должного дохода.

Мало того, приходится тратить деньги еще и на финнов. Многие из них в ужасном положении, был голод…

Но ничего, заводы строятся и в самом большом числе в истории правления Петра Великого. В планах еще больше. И сейчас, в Российской империи, особых проблем не наблюдается с тем, чтобы производить больше. Еще очень далеко до кризиса перепроизводства. Благодатное время, как по мне.

А металлов нужно столько, что даже если мы вдвое нарастим металлургию, все объёмы будут поглощены. Тем более что в ближайшее время продолжатся эксперименты по созданию новых деревянных кораблей, но все они будут покрыты медью, чтобы куда как меньше гнить в морских просторах.

Если сейчас таких кораблей у нас только шесть, только-только сошедших со стапелей, то в период относительного затишья в международных делах, или во время грядущих войн, в которых флот будет принимать посредственное участие, начнётся грандиозная программа по перестройке старых кораблей.

В моих глазах проносились картины шумных верфей, где тысячи плотников и кузнецов преображают устаревшие суда в непобедимые крепости. Ну и увеличивая прочность судов, чтобы выходить в океан. Эх… заживем!

А сколько металла нужно для создания несметного множества пушек! Объёмы их производства у нас теперь таковы, что, наверное, если сложить вместе Францию и Священную Римскую Империю, мы по количеству новых орудий, производимых сейчас на Урале, в Туле и под Петербургом, превосходили бы европейцев, ввергая их в зависть и трепет.

— Прокофий Никитич! — мой голос громом прокатился по кабинету, обращаясь к нашему самому именитому и богатому заводчику, чьё лицо, прежде самоуверенное, теперь казалось серым от напряжения. — Когда ты мне докладывал о том, что серебряные рудники уже работают, ты обещал нарастить добычу серебра до семи сотен тысяч рублей в год. Даже с учётом твоей доли в двадцать долей, которые ты оставляешь себе, в казну поступило только триста пятнадцать тысяч от серебряных рудников и девяносто семь тысяч от золотых приисков. Какие сложности у тебя, Прокофий Никитич⁈

Я резко встал со стула, с грохотом поставил кулаки на полированный стол и словно бы навис над всеми присутствующими, став предвестником безжалостных, серьезных решений. Ярость, таившаяся во мне, на этот раз вырвалась наружу, и я уже не сопротивлялся ей.

Она словно обиделась, что я постоянно даю ей отпор, и теперь требовала своего выхода, нагнетая тяжёлую, давящую атмосферу в кабинете. Лица министров побледнели, а взгляд Ганнибала стал настороженным.

Со свистом, рассекая уже ставший вновь теплым и вонючим, воздух в Демидова полетел хрустальный бокал, по пути разливая клюквенный морс на стол.

Все уже наверняка гадали, как именно будет развиваться мой приступ, но… Я уже научился брать себя в руки. И этот летящий в Демидова бокал был только для проформы, для поддержания имиджа, не более. Пусть в напряжении будут. Я заметил, что полную слабину этим людям давать нельзя. Не работают уговоры, доверие, милость и все такое, что принималось за слабость монарха.

— Только из-за того, Демидов, сукин сын, что ты превысил план поставки новых пушек в армию, и что из тысячи орудий в ходе войны разорвало только одиннадцать — хотя и этого быть не должно, но всё же по сравнению с прошлыми летами это несомненный, ошеломляющий успех… Только за это, — я сделал паузу, каждое слово повисло в воздухе, словно лезвие гильотины, — я даю тебе ещё одну возможность проявить себя. И даже не смей мне рассказывать о том, что руды серебряные бедны! Я знаю, что они богаты, так богаты, что наладив добычу, Россия могла бы покрывать до трети своего бюджета этим серебром! И горе тебе, если я не увижу результатов!

Я не просто смотрел — я сверлил его, будто пытаясь просверлить в его душе дыру, добраться до потаенных мыслей. Мой взгляд, пригвоздил Прокофия Никитича к месту, прям чувствовал это. И… упивался властью. Я тоже человек, имею свои слабости. Особенно с этими метаморфозами в характере.

Он стоял передо мной, сгорбленный, словно под ударом незримой плети, хотя бокал прилетел ему в грудь, думаю, что чувствительно. Бледный такой, будто только что вынесенный из ледяной воды, его обычно самоуверенное лицо теперь искажено было гримасой испуга и покорности. Демидов, обычно такой важный и непоколебимый, сейчас казался лишь тенью самого себя, фигурой, внезапно уменьшившейся под давлением моего присутствия.

— Хозяин, мать его, Урала… — выплюнул я эти слова, как отраву, шагнув ближе, так что тень моя нависла над ним.

Голос мой, до того лишь сдавленно-грозный, теперь сорвался на рычание, и каждое слово, словно раскаленное клеймо, прожигало воздух, цепляясь за стены кабинета. Нужно доиграть уже свою роль.

— Ты что же, Демидов, возомнил себе? Решил, что уже стал царем Урала? А может, и всей Сибири? Или, покуда я жив, уже метишь на мое место? — Меня понесло.

Не мог я, Государь всея Руси, позволить себе слепо доверять кому бы то ни было, даже таким столпам державы, как Демидов. Паутина моих глаз и ушей оплетала каждого, кто держал в своих руках нити власти и богатства. Тайная канцелярия, конечно, не дремала, их донесения, порой сдобренные излишним рвением, ложились на мой стол.

Но я не полагался только на них. Из своего личного секретариата, из числа самых молодых, но острых умом и дерзких нравом, я сам засылал своих людей. Их задача была проста, но коварна: втереться в доверие к заводским управляющим, к тем мужикам, что стояли над плавильными печами и молотами. Многие из этих управляющих, к слову, ещё недавно и грамоты толком не знали, хоть и поднаторели в суровом, порой жестоком, деле управления людьми и металлом.