Двадцать два несчастья 13 - Сугралинов Данияр - Страница 36

Зато Лиза Перепечкина обернулась сразу.

Я посмотрел на нее. После праздников она выглядела еще более непритязательно, чем обычно. Старый растянутый свитер тускло-сероватой расцветки совершенно ей не шел. Прическа некрасивая и немодная, никакой косметики на лице, и тусклый свет кабинета делал его еще более бледным, даже каким-то желтоватым. И без того тонкие черты заострились еще сильнее. Когда она встала поднять упавший со стола карандаш, длинная балахонистая юбка черного цвета дополнительного очарования ей тоже не придала.

Ну и как я возьму такую с собой в бар? Это все будет выглядеть отнюдь не але в глазах Михайленко. Поверит ли мне он, что у меня свидание с Перепечкиной?

С другой стороны, Марина — вариант тоже так себе. Тем более Лысоткин имеет к ней свой сердечный интерес. И если я с Мариной появлюсь в баре, то тот же Михайленко об этом растреплет, и непонятно, как Лысоткин отреагирует. А мне еще надо хотя бы недели полторы продержаться, изображая готовность стать его аспирантом, и за это время все дело грамотно разрулить.

Поэтому, окончательно отмахнувшись от кандидатуры Марины Носик, я решительно сказал Перепечкиной:

— Лиза, нам с тобой надо поговорить.

— Ну, ты даешь, Епиходов! — заржал Артур. — Не успел с утра появиться, а уже всех баб куда-то водишь, и со всеми тебе надо срочно и наедине поговорить. Ты бы женился уже, что ли!

Его немудреную шутку поддержали все, и комнату накрыл громкий ржач аспирантов. Я посмотрел на Артура и ответил ему в тон, шутливо:

— Так для того и выбираю.

— Пошли, Сережа, — решительно прервала обмен шутками Лиза, явно обрадованная моей просьбой и вниманием.

Мы вышли в коридор, и я ей сказал:

— Слушай, Лиза, у меня к тебе такой личный вопрос. Не хочешь сходить со мной в бар, пива попить?

Глаза у Перепечкиной стали по пять копеек. Она явно обалдела.

— Ну, я не пью пиво, — расстроенно сказала она, но потом сразу взяла себя в руки. — В смысле, я не очень люблю пиво. Оно невкусное.

— Это не имеет никакого значения, — попытался успокоить и уговорить ее я. — Значит, будешь пить не пиво, а, к примеру, вино, или возьмем тебе ром с колой, или еще какой-то коктейль. Так что, пошли?

— Пошли, — сказала Лиза и тут же, спохватившись, растерянно добавила: — Но сегодня я, наверное, не смогу.

— Не сегодня. На днях. Я скажу когда. Просто будь готова, когда я тебе маякну. Это может быть быстро.

— А почему так срочно? — удивилась она.

— Пока это большой-большой секрет, но я тебе потом обязательно все расскажу. Только никому не говори, — напустил я на себя загадочный вид.

— А какая там форма одежды? — растерянно спросила она, переваривая информацию. — Сережа, ты пойми, я вовсе не завсегдатай подобных заведений, и понятия не имею, как туда люди одеваются.

— Да боже мой, Лиза, это же бар! — воскликнул я. — Туда кто что хочет, то и надевает! — Глянув с сомнением на ее мешковатый прикид, я все же посоветовал: — Ну надень что-то… более современное… джинсы, например.

— Хорошо, — вздохнула Лиза.

Удовлетворившись ее согласием, я вернулся обратно в аспирантскую комнату. И там мы с Мишей начали обсуждать кандидатский минимум и решать, где брать правильные тексты для английского языка согласно последним требованиям.

И в этот момент зашел Петр Кондратов. Он тоже был аспирантом Терновского, но уже заканчивал аспирантуру и собирался выходить на предзащиту весной. Прямо с порога, не здороваясь ни с кем, он смерил меня презрительным взглядом и хмуро процедил:

— Ага, Епиходов. А ну-ка, ну-ка, расскажи-ка нам, как это ты подставил Ротоноса? Как довел его почти до самоубийства? И как это ты теперь, когда его вышибли из аспирантуры, сам идешь на его место к Лысоткину?

В комнате моментально воцарилась мертвая тишина. Все смотрели на меня квадратными от удивления глазами.

— Пётр, а тебе это кто рассказал? — поинтересовался я.

— Да весь институт знает! — пафосно заявил он.

— Ну-ну… — хмыкнул я.

Кто мог слить эту информацию, да еще так перекрутить ее?

А Петр тем временем продолжил нагнетать:

— Вот скажи, Епиходов, что тебе Ротонос сделал? Он же ходил за тобой как собачонка, восхищался, всем говорил: «Ах, посмотрите, какой этот Епиходов супер-пупер». А ты, оказывается, сука еще та. И Бориса нашего подставить решил. Он ведь тебя без экзаменов в аспирантуру взял, это я теперь точно знаю! А ты его так кинул и с его наработками уходишь к Лысоткину!

В комнате мгновенно все зашумели, загалдели, в меня посыпались обвинения:

— Ну ты козел!

— Да ты вообще додумался, Епиходов!

— Да как ты мог?

— Это просто не мужской поступок!

Кричали, впрочем, не все. Миша, с которым мы только что мирно выясняли, где брать тексты по английскому, в общий хор не полез, а сидел у своего окна за геранью и не поднимал глаз от раскрытой тетради.

Как ни крути, все предъявленные Петром обвинения были абсолютной правдой. И Елисей пострадал из-за меня. И на его место я иду. И меняю Терновского на Лысоткина.

А отвечать мне было нечего — во всяком случае, ничего такого, что можно произнести вслух в этой комнате. Начни я оправдываться, и Лысоткину тут же доложат, что аспирант Епиходов оправдывался и путался в показаниях. Так что я молчал.

Время все расставит по своим местам.

Все орали и шумели, а Лиза Перепечкина смотрела на меня полными слез глазами. А потом сказала:

— Ты знаешь, Сережа, я, наверное, не смогу с тобой пойти…

Она вспыхнула и пробормотала:

— Мне надо готовиться к кандидатскому минимуму… Извини…

И торопливо отвела взгляд.

«О как», — подумал я.

Оставаться в комнате аспирантов стало невыносимо. Я прямо кожей ощущал возникшее напряжение, а потому, не дожидаясь, пока они меня бить начнут, я развернулся и вышел.

Уже там обернулся: Миша поймал мой взгляд и чуть заметно пожал плечами, а потом опять уткнулся в свою тетрадь. Ни слова он так и не сказал, но и в общий хор обвинителей не полез. Значит, хотя бы один человек в этой комнате умеет думать своей головой. Пригодится.

Потом я блуждал по коридорам института, и вся эта милая суета не казалась мне такой уж милой. То тут, то там я ловил на себе взгляды, весьма далекие от приветливости и дружелюбия.

Свернув за угол, я столкнулся с одним из аспирантов, с которым мы, в принципе, всегда нормально общались. Я ему кивнул, улыбнулся и поздоровался, а он отвернулся и не ответил ни слова.

«Ну, блин, — подумал я. — Найду, кто пустил эту утку, — урою».

Находиться в институте стало отчаянно некомфортно. Лысоткина не было, а к Терновскому идти сейчас палевно. Поэтому я развернулся и потопал вниз, решив, что займусь пока своими делами. Надо было еще навестить Ивана, помощника Караянниса, да и позвонить Ирине, выяснить, чего она там затихла.

Ну, в общем, дел хватало.

Я спустился вниз, в гардеробную, оделся и вышел в вестибюль. Там сидела давешняя вахтерша, которую я на днях угощал тети-Ниниными блинчиками.

— Здравствуйте! — улыбнулся я ей, хотя на душе скребли кошки. — С прошедшими праздниками вас. Хотя Старый Новый год еще будет.

Однако при виде меня она закаменела лицом и сказала, чеканя каждое слово:

— Слушай, Епиходов. Спасибо тебе, конечно, за блинчики. — И вернула мне судочек. — Но ты больше так не делай. Я от тебя теперь больше ничего не приму. Елисей был хороший парень, хоть и дурак.

И отвернулась.

Улыбка медленно стекла с моего лица. Я забрал судочек и с тяжелой душой покинул институт нейрохирургии.

А на крыльце снова увидел серую машину. Я не большой знаток современных марок, но эта уже настолько примелькалась, что запомнилась. Китайский кроссовер «Хавал».

Я нахмурился и направился прямо к машине, намереваясь с помощью Системы выяснить, кто там за мной следит.

Но не успел. Как только в машине поняли, что я иду к ним, водитель газанул и рванул прочь.

Так, с меня хватит этого дерьма. Пора звонить Владимиру.