Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 6

— Пока не очень, Никита Андреевич.

— Уловите. Вы же способный, хе-хе. — Смешок прозвучал, как хихиканье человека, выкурившего чего-то нелегального. — Я сейчас вам расскажу чуть больше, чем преподают по школьной программе.

Чашку кофе я взял двумя руками, потому что пальцам веры уже не было.

— Вы ведь читали Уложение, Гончаров? — спросил Никита, присаживаясь на угол стола. — Ну конечно читали, вы же у нас все читали. И что там сказано про титулы?

— Титул не дает ни собственности, ни власти, — сказал я. — Заводы принадлежат народным фондам. То есть гражданам.

— Все верно. — Он наклонился ко мне, и глаза у него заблестели. — Народ владеет, Гончаров. Дома управляют. Владение приносит дивиденды. Управление дает власть.

— Управляющие компании?

— И советы фондов. Назначение директоров. Банки, где фонды держат деньги, поставщики, патенты. А заводы, построенные уже после реформ, на свои, наши целиком. И главное — люди, Гончаров. Директора не с неба падают: их кто-то находит, растит и двигает. Угадайте кто.

— А гражданам что остается? Кроме дивидендов?

— Фондовые выплаты раз в год, в декабре, — пожал плечами Никита. — Ваша матушка их небось тринадцатой зарплатой зовет, нет?

— Зовет. Слово в слово.

— Вот вам и вся народная собственность — тринадцатая зарплата и чувство обладания. Неплохой размен, между прочим. Все довольны.

Угадывать про директоров было нечего. В моем мире заводы в свое время просто украли. Здесь их оставили народу, а себе тихо забрали право решать, кто сядет в директорское кресло.

— А двор? — кивнул на фотографию я. — Государь ведь хозяйственных бумаг не подписывает.

— Государь вообще ничего не подписывает, кроме законов да наградных бумаг. Он царствует, а не правит, так и задумано, — чуть раздраженно, словно объяснял мне прописные истины, проговорил Никита и поднял палец. — Но, если он на приеме спросит у министра, как продвигается дело инженера Гончарова, наутро этому инженеру сами перезвонят из двух банков и трех попечительских советов. Внимание двора на бумаге не стоит ничего. Поэтому в жизни оно дороже всего.

— Петербург — двор, — подытожил я. — А деньги тогда где?

— Казенные — в Новосибирске, при министерствах и Госбанке. Частные — в Москве, при науке и театрах. Некоторые семейства вроде банкиров Вяземских, правда, как сидели в Петербурге при дворе, так и сидят, но работают на всю страну… — Сделав паузу, Никита прищурился. — Поэтому умные люди и советуют вам Москву, Гончаров. Я ведь угадал? Советуют?

Угадал. Я промолчал, и дожимать он не стал, отпил из стакана и продолжил:

— К чему я это все рассказываю. Вы собираетесь строить машины. Об этом после ваших интервью знает вся страна. Так вот, представьте: вы ее построили, свою замечательную машину. Дальше что?

— Дальше ее надо выпускать серией.

— Верно. Металл вы купите у Демидовых. Энергию согласуете с Голицыными. Связь вам продадут Юсуповы. Кредит дадут — или не дадут — Вяземские. Что о вас узнает и подумает страна, решат Ланские с Севериным. А выпускать вашу машину, ставить ее на рельсы, на причалы и отправлять на Луну будут Трубецкие, потому что больше некому. Теперь спросите меня, зачем я вас позвал.

— Зачем вы меня позвали, Никита Андреевич?

— Дом Трубецких предлагает вам покровительство.

И он заговорил трезвым, поставленным голосом, причем слова были явно не его:

— Отец хотел отправить к вам семейного поверенного с папкой бумаг. Я отговорил: незачем пугать человека, мы же с вами старые знакомые, — хищно улыбнулся он, отчего я вздрогнул. — Так что цените, Роман. Слушайте внимательно, второй раз перечислять не стану. Десять тысяч рублей на семейный вклад — сразу после подписания соглашения. Личное содержание — двести пятьдесят рублей в месяц сверх всех ваших стипендий. Квартира в Москве на время учебы. Коммуникатор, поездки, репетиторы, доступ в закрытые библиотеки.

Я слушал, забыв про кофе.

— После первого курса — практика на наших заводах, не с пробирками, а с машинами. После третьего — собственная лабораторная группа. Любой ваш проект, который инженерный совет Дома признает стоящим, получает финансирование. Это вам.

— А семье? — спросил я, потому что не спросить было нельзя.

— А семье, Гончаров, вот что. Отцу — обучение в нашем техническом центре и место мастера в сервисной службе крановой техники при вашем порте. Захочет семья дом попросторнее — будет им дом. Может, даже на Косе.

Замолчав, он посмотрел на меня с откровенным удовольствием.

Десять тысяч. Пай трехкомнатного кооператива стоил восемь. Двести пятьдесят в месяц — больше, чем отец с матерью приносили домой вдвоем. Таких денег у Гончаровых не водилось никогда, ни при какой жизни.

— Мне семнадцать, Никита Андреевич, — напомнил я. — Что я, по-вашему, могу подписать?

— Сегодня — ничего, и этого никто не требует. Пока что от вас нужно принципиальное согласие, на словах. Дальше — предварительное соглашение, его подписывают родители. Основной договор подпишете сами, после восемнадцати. Юристы Дома все это организуют так, что комар носа не подточит.

Отцовский совет ничего не подписывать не пригодился, и это слегка успокаивало.

— И все-таки почему я? Вы же пока не знаете, умею ли я что-нибудь. Теоретические знания — это не практическая работа.

— Наверняка мы действительно не знаем, — легко согласился Никита. — Хотя Гордеев из лунного института, говорят, до сих пор пересказывает, что вы наговорили ему про уплотнения. Наш Дом такие разговоры без внимания не оставляет. Но главное в другом, Роман. Когда докажете, что умеете строить машины, вы будете стоить в десять раз дороже и принадлежать кому-нибудь другому. Наш Дом предпочитает приходить первым. Желательно до двадцатого августа, пока вы не выбрали одно из предложений в своей книжке. Тогда мы и с выбором поможем.

— Допустим… Но тогда скажите прямо, — проговорил я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул, — что от меня потребуется, если я стану человеком Дома. Все, что придумаю, сначала показывать вам?

— Подопечным Дома, — поправил Никита. — И да, все показывать нам. А еще не принимать покровительства других семей. Все разработки по транспорту и тяжелым машинам сначала предлагать нам. После выпуска — десять лет в инженерной группе Дома. И не делайте такое лицо, Гончаров: это не кабала, а гарантии. Обоюдные.

— Тогда у меня встречное предложение, — сказал я. — Обычный договор: практика на ваших заводах, отдельная оплата каждой разработки, которую вы примете, и право первыми смотреть мои проекты по вашей теме. Начнем с малого и посмотрим, сработаемся ли. А все мое инженерное будущее оптом не продается.

— Наемный инженер… это скучно, — разочарованно сказал Трубецкой. — У нас их тысячи, причем первоклассных. Нам не нужен еще один наемный работник, Гончаров. Дому нужен свой человек. Свой. Понимаете?

— Пока нет, — покачал головой я. — Объясните.

Вместо ответа он выдвинул ящик стола, достал оттуда и положил передо мной фотографию.

С карточки смотрела светловолосая девушка лет восемнадцати со спокойным умным лицом. Снимал хороший фотограф и явно не для семейного альбома. Что-то вроде профессиональной фотосессии.

— Софья Михайловна Трубецкая. Моя троюродная сестра. Восемнадцать лет, умница, языки, рояль, характер лучше моего. — Никита усмехнулся собственной шутке. — За ней доля в конструкторском бюро и семейный вклад. Ветвь боковая, в главном совете Дома ее линия не голосует, но Трубецкая настоящая, без притянутых архивных контор.

Я смотрел на фотографию и уже понимал, куда все едет, но все равно спросил:

— И при чем тут я?

— Брак, Гончаров. В Дом входят через брак — так входили люди и познатнее вас. Сейчас помолвка, свадьба после вашего совершеннолетия, все пристойно. И берете фамилию.

— Какую фамилию?

— А вы как думаете?

— Трубецкой-Гончаров? — ухмыльнулся я.

— Нет же, — весело качнул головой Никита. — Гончаровы, без обид, не Дом. Условие Дома — фамилия Трубецкой. Нам нужно, чтобы все ваши будущие достижения принадлежали этой фамилии. Иначе предложение теряет смысл.