Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 2

— А-а-а-а!!! — бешено заорал от помоста Витек. — «Волга»! Новенькая, прямо с завода! Гончар, дай хоть посидеть потом!

Аккуратный водитель в форменной кепке вышел, обогнул машину и распахнул переднюю дверцу, показывая салон. Пахнуло свежим заводским лаком. Анатолий Леонидович спустился с помоста, принял у водителя ключи и повернулся ко мне.

— Роман Петрович! От попечителей города — владей! — С этими словами он сунул мне два ключа на новеньком кольце и потряс руку, уже не отпуская, чтобы фотограф успел сделать снимок и запечатлеть этот аттракцион невиданной щедрости для потомков.

Сухощавый служащий управы наклонился к моему уху:

— Документы оформим завтра, Роман Петрович. Подойдете с родителями в управу, впишем владельца и выдадим бумаги.

Ключи холодили ладонь, и в голове все сложилось само собой, ведь у отца были права, а в порт он всю жизнь ездил на автобусе.

— Тогда впишите владельца сразу, — сказал я. — Гончаров Петр Иванович. Это моему отцу.

Толпа одобрительно загудела. Отец стоял у самого помоста, и я спустился к нему по скрипучим ступенькам.

— Погоди, Ром. Тебе же подарили… — Он не спешил подставлять ладонь. — Как это — на меня?

— Так, пап. Прав у меня нет, а осенью уеду. Кто на ней ездить будет — ты да мама. Значит, пусть по-честному и записана будет. — Я вложил ключи ему в руку. — Ну и мне так спокойнее.

— Да как же так, Ром… Это же… тебе же это… — прошептал отец, глядя на ключи в ладони. — Спасибо, сын.

Обниматься на глазах у всей площади он не стал бы никогда, таков уж характер, но тут не выдержал и крепко обнял.

— Петру Ивановичу — ура! — гаркнули из толпы, и народ подхватил.

Вернуться к семье мне не дали.

— И последнее, дорогие земляки! — Анатолий Леонидович уже разворачивал у микрофона новый лист, на этот раз с гербовой шапкой. — Постановлением городской управы за выдающиеся заслуги перед городом Роману Петровичу Гончарову присвоено звание почетного гражданина Светлогорска-на-Азове! С занесением в Книгу почетных граждан и портретом на городской Доске почета!

Захлопали со всех сторон, и меня вернули на помост. Честно говоря, я, со своими холодцовыми ногами задрался уже ходить туда-сюда.

Помощник поднялся следом с бархатной подушкой, на которой лежал большой, литой ключ с городским гербом на головке. Таким ключом не открыть ни одну настоящую дверь, но выглядел он внушительно. К ключу прилагались диплом с золотым тиснением, удостоверение в твердой синей корочке и номерной нагрудный знак.

— Ключ от города! — Анатолий Леонидович поднял мою руку с ключом над головой. — Отныне наш город открыт для тебя, Роман Петрович, в любой день и час!

Он перевернул лист и перешел на другой голос — казенный, каким читают только по бумаге:

— Званием предусмотрено: ежемесячное городское содержание тридцать рублей, пожизненно. Бесплатный проезд в трамвае и городских автобусах. Оплата городской доли коммунальных платежей по месту жительства. Внеочередное обслуживание в городских лечебных учреждениях. И право приема у городского головы без предварительной записи!

— Трамвай ему теперь бесплатно! — восхитилась за моей спиной та самая женщина, что пересчитывала премию на «Лады». — И тридцатка в месяц! Живут же люди!

— Заслужил — пусть живет, — осадил ее мужской голос. — Ты сначала сама попробуй, потом завидуй.

Ключ оттягивал руку. Куда его вставлять, мне не объяснили, но, судя по весу, им в свое время не столько городские ворота отпирали, сколько оборонялись. Почетный гражданин Гончаров, семнадцати лет, с правом бесплатного проезда в трамвае. В прошлой жизни я до такого не дослужился вовсе. Но тогда у меня и системы не было, и ценилось в обществе совсем другое.

А городской голова Анатолий Леонидович поманил меня обратно к микрофону — сказать ответное слово. Речей за эту неделю я наговорил больше, чем за обе жизни, вместе взятые, и запас торжественных слов у меня подходил к концу. Ну и ладно, скажу без торжественных.

— Спасибо, земляки, — начал я. — Спасибо третьей школе. Семен Аркадьевич, это и ваша победа, и учителей нашей замечательной школы. Спасибо моей семье — они это лето отстояли, как смену в порту, от звонка до звонка. Дома все на цыпочках ходили, чтобы не мешать мне готовиться.

— Даже телевизор без звука смотрели! — звонко встряла Таська, и все засмеялись.

— Да, — улыбнулся я, глянув на сестренку. — Первое место мне уже дали, а вот выучиться по-настоящему еще только предстоит, так что хвалить меня рано, ведь вся работа еще впереди. И где бы осенью ни оказался — я всегда буду помнить, что родом из Светлогорска.

Оркестр грянул туш, Полозков полез жать мне руку, Анатолий Леонидович сиял так, будто премию вручили ему самому. А снизу, от ступенек, меня уже дергала за рукав Таська: домой, Ромка, борщ стынет, сколько можно.

До дома на Космонавтов мы добирались долго, потому что по дороге со мной поздоровался, кажется, весь микрорайон. Отец на время вернул водителю ключи, и тот пригнал «Волгу» во двор, поставил под тополем, отдал связку и руководство по эксплуатации в плотном бумажном конверте, козырнул и ушел пешком в сторону остановки.

Вокруг машины тут же собрались пацаны со всего двора, и Таська успела сообщить им, что трогать можно только глазами. А если кто руками, тот пожалеет — никогда его Таська на этой машине не покатает!

— До утра здесь постоит, под окнами, — решил отец, обойдя машину кругом. — А завтра, как из управы вернемся, решим. Хоть бы и в дедов гараж. Его только расчистить надо будет, а то там хлама — с Гражданской войны копится.

Дома пахло недавно испеченными пирожками и борщом.

Помыв руки, все уселись за стол.

Таська по привычке забралась на свою табуретку с ногами, мать разлила по тарелкам суп, пока на плите разогревались утренние котлеты, а на клеенке в подсолнухах постепенно собралась целая выставка: золотой знак лауреата, свидетельство с подписью государя, знак стипендиата, синяя корочка почетного гражданина с ключом от города, серая книжка вузовских предложений, сберегательная книжка и ключи от «Волги» — отец так и не убрал их в карман, положил перед собой и время от времени поглядывал.

— Подпись-то настоящая? — спросила мать, повернув свидетельство к окну на свет. — Прямо его рука?

— Настоящая, мам. Государь мне это свидетельство из рук в руки отдал и руку пожал.

— Господи… — Мать положила свидетельство на самую середину стола и вытерла ладони о фартук, хотя они были чистые. — Кому рассказать — не поверят. Гончаровы — и государь…

— А ты, Ромка, все равно круче государя, — заявила Таська, стянув с моей тарелки котлету. — Государь просто сидит и вручает. А ты пятьсот десять очков набрал. Пусть сам попробует.

— Тася! — ахнула мать. — Ты такое хоть на улице не говори, горе мое!

— Я что, дура, что ли? Так я не на улице говорю, а на кухне, — отчеканила Таська и откусила от котлеты. — На улице я всем улыбаюсь: «Спасибо государю за брата и рассвет, если бы не его величество…»

Мать махнула на нее полотенцем, и Таська заткнулась, давясь смехом.

Отец в разговор не встревал, потому что с головой ушел в руководство к «Волге», шевеля губами на технических местах, и вид у него был как у Таськи с новой книжкой.

Дочитав про расход топлива, он поднял голову:

— Расход терпимый, Оль. Десять по трассе.

— Разберетесь. — Мать поставила перед ним тарелку. — Ешьте, а то стынет.

— А после церемонии тебя еще раз показывали, уже с бала, — сообщила Таська, пододвинув табуретку ближе. — Как ты с княжной танцевал. Мама как увидела, чуть в обморок не упала. Княжна вживую какая? По телевизору она строгая.

— Обыкновенная, Тась. Высокая, — сказал я. — Танцует хорошо. Меня почти не покалечила.

— А о чем с тобой говорила? — жадно спросила мать и даже половник отложила.

— Об учебе, мам. Советовала Москву. Кстати, решать правда пора всерьез: предложения действительны до двадцатого августа. Вместе все варианты рассмотрим.