Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 19

На этом обсуждение будущего диска закончилось, и о нем вообще больше не вспоминали.

Пока в половине одиннадцатого не прибежал запыхавшийся Толик, который заорал еще из прихожей, не разуваясь:

— Ромка! Тарас Богданович согласен! Не на все пункты, говорит, надо поговорить, но в целом… Собирайся, он тебя ждет! И гитару возьми, он послушать хочет!

Я достал гитару, проверил строй и снова убрал ее в чехол. Сунул в карман оставшийся на столе макет и пошел обуваться.

Глава 7

Пробная запись

Светлогорский Дом культуры портовиков стоял за рынком. На его дверях висела афиша кружка бальных танцев.

По дороге Толик успел рассказать мне про Тараса Богдановича все, что знал, а заодно и все, чего не знал: как тот полжизни играл на клавишах в портовом ресторане, сам таскал аппаратуру, выставлял звук и записывал местные ансамбли, а потом выбил себе под студию две комнаты в Доме культуры, и пишется у него теперь весь город, от свадебных ансамблей до детского хора.

Студия занимала две комнаты в правом крыле, на втором этаже. Найти ее оказалось нетрудно, потому что из-за двери на весь коридор разносилось женское пение. Выводила она хорошо, грамотно, только слишком высоко, на самом пределе.

Неловко постучав, Толик сунул внутрь голову и сразу же сделал мне знак входить.

В первой комнате работал плотный лысоватый мужчина за сорок в клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Пульт перед ним и правда был настоящий, широкий, с двумя рядами ползунков, а за стеклом, в кабине, стояла у микрофона русоволосая девушка лет двадцати с наушниками на голове. У стен на стуле сидел худой парень в черной футболке и перебирал струны на неподключенной гитаре.

— Вот он! — объявил Толик с порога. — Роман Гончаров, племянник мой. Тарас Богданович, знакомьтесь.

Хозяин студии убавил что-то на пульте, и пение за стеклом стало тише, а потом и вовсе прекратилось. Сам мужчина не встал, а только развернулся на стуле и оглядел меня с ног до головы.

— Тарас, — поправил он, протягивая руку. — Без отчества. Богданович я только для налоговой. — Он кивнул на стул. — Садись, Рома, чего стоишь. Толик мне утром от тебя такую бумагу занес, я думал, из области комиссия приехала. Сам писал?

— Сам, — сказал я. — Вы хотите что-то оспорить?

— Да почти ничего, если по делу, — неожиданно легко пошел навстречу он и, взяв с пульта мой листок, поднес его к свету. — С выкупом остатка согласен, убираем. Отчет дам, расходы распишу, они у меня все равно одни и те же. Платить с проданных так с проданных. Но с допечаткой ты мне руки связываешь, Рома. Пойдет диск, а мы что, сидеть будем и на людей смотреть?

— Пойдет — подпишем новый договор, — сказал я ему то же, что вчера Толику. — На триста экземпляров я согласен. На десять тысяч и передачу записи кому-то третьему — нет. Записать меня можно один раз и для одного сборника.

Тарас помолчал, переводя взгляд с листка на меня. Ему явно хотелось поспорить, но без меня сборник терял единственного исполнителя, которого уже показывали по телевизору. Тарас быстро сопоставил будущие продажи со спорными пунктами и махнул рукой.

— Ладно. Твои песни, тебе и решать. Один тираж. — Он что-то отметил на моем листке. — Обложка тоже, я так понимаю, не нравится?

— Тарас, я уже сказал: на «Голосах побережья» все исполнители должны перечисляться одинаково, списком на обороте, без крупных букв, — сказал я. — А лицевая сторона только с названием.

— Без твоего лица магазины будут брать хуже, я тебе точно говорю, — заметил он.

— Хуже, — согласился я и не стал объяснять, почему все равно уберу лицо. — Теперь про песни. Я спою три, но они не мои.

— Кипелова, про которого ты журналистам рассказывал?

Ложь про встреченного в дороге Кипелова меня все-таки догнала. Тогда я хотел просто отделаться от журналиста, не соврав, но все равно соврал, а теперь эта информация превратится в официальные сведения. Так что, если настоящего Кипелова найдут и он скажет, что в глаза меня не видел, объясняться придется мне. Но вписать автором себя означало уже не просто соврать в разговоре, а присвоить чужое.

— Не только, — ответил я, окончательно приняв решение.

Хмыкнув, Тарас снял с полки папку с надписью «Формы» и, полистав, вытащил лист.

— Ну, называй тогда всех. У нас на такие случаи есть стандартная строка для песен, которых в реестре нет. Не ты первый чужое поешь, не ты последний. — Он повернул лист ко мне и прочитал по нему: — «Сведения о предполагаемом авторстве представлены исполнителем. Произведение в авторском реестре не обнаружено. Указанные сведения сами по себе не подтверждают правообладание. Авторское вознаграждение депонируется до установления правообладателей». Так пишем всякий раз, когда человек поет чужое, а хозяина найти не может. Деньги лежат себе на счету, никто их не тронет, я на чужое не зарюсь. Устраивает?

А вот это вариант: и он не зарится, и я не буду. Внутри что-то категорически противилось этому. Одно дело, кавер-версии спеть, такое и в моем мире не возбраняется, другое — приписать себе чужое творчество. Я понимал, что в этом мире реальных авторов песен никто не найдет и что, отказываясь от авторства, себе больше проблем создаю, чем решаю, но вот принять это не мог никак.

Поэтому выбрал меньшее из двух зол и ответил Тарасу:

— Устраивает. — И уточнил: — То есть по одной фамилии деньги не отдадут?

— Конечно нет. Кто объявится, пусть сначала докажет, что песня его. Пока не докажет, не получит ни копейки. Деньги будут храниться на отдельном депозитном счете, не у студии.

— А если никто не докажет?

— После установленного законом срока их перечислят в областной фонд поддержки детских музыкальных школ. Таков порядок. Ни ты, ни я этими деньгами распоряжаться не можем.

Кивнув, я взял у него ручку и записал на бланке рядом с названиями песен все как есть, так, как это стояло на вкладышах к дискам в моей прошлой жизни: «Я свободен» — музыка Сергея Маврина и Валерия Кипелова, слова Маргариты Пушкиной и Валерия Кипелова; «Районы-кварталы» — музыка и слова Романа Билыка; «„Свежесть“ без сахара» — музыка Александра Васильева, слова… и тут совесть тоже не дала соврать, так что, вздохнув, помимо Васильева, я вписал и свое имя. Все-таки переработать стихи пришлось почти полностью. И отдельно, мелким почерком: «адаптация для исполнения».

Тарас прочитал список, пожал плечами и убрал его в папку.

— Билык, значит. Ну, депонируем Билыку. Найдется — получит, не найдется — полежат. — Он покосился на меня. — А ты, выходит, только поешь? Ни копейки с авторских?

— За чужую музыку и чужие слова — ни копейки, — согласился я. — Мне платят за исполнение, аранжировку и отдельно за адаптацию «Свежести».

Он хмыкнул, будто не его это дело, и повернулся к стеклу.

— Олеся! Этот дубль готов. После обеда продолжим. Выходи, знакомься с рекордсменом. Артур, тащи стул. Рома, ты гитару принес? Вот и покажи нам все три вещи, одну мы пока только с телевизора знаем. И сразу учти: ты у меня не один поешь, сборник общий. Олеся у тебя вторым голосом, она у меня тоже солистка, ребята на инструментах.

Русоволосая девушка вышла из кабины, стягивая наушники, и оказалась совсем не робкой, крепко пожав мне руку.

— Олеся, — назвалась она, и все, ни отчества, ни фамилии. Сама при этом вела себя подчеркнуто вежливо и строго на вы.

Парень в черной футболке оказался Артуром, гитаристом. Стул он поставил так, чтобы видеть мои руки на грифе. Я расчехлил гитару и сыграл им все три отобранных песни, одну за другой, без остановки, как во дворе. «Районы», «Свежесть» и под конец ту самую, с крыльца. Тарас слушал, откинувшись на стуле и прикрыв глаза, Артур смотрел на гриф, а Олеся — на меня, причем так, будто уже с середины первой песни собиралась что-то сказать и только ждала, когда я закончу.

— Ну как, годится? — спросил я, приглушив струны.

— Годится, — сказала Олеся. — Только у вас, Роман, все три песни подобраны под ваш голос. Мне в «Свежести» вторым голосом не вытянуть, слишком низко для меня, надо переносить. А нас — меня и Артура с Маратом — вообще никто не спросил, что мы умеем. Так и получится, что мы у вас на подпевках, а сборник называется «Голоса».