Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 18

— Я тут при чем, дядь Толь? — пожал я плечами и подвинул к нему свой листок с раскладкой. — Это они тебя развести хотели. Причем, думаю, даже не на глупость понадеялись, а на нетерпеливость. Все же тебя знают, ты, как загоришься, уже остановиться не можешь, обещания слышишь, а условия читать перестаешь. На этом всех новичков ловят.

Слова о том, что за дурака его тут не считают, подействовали благотворно. Великий махинатор еще поерзал немного, поскрипел зубами, глядя на мои цифры, и наконец вздохнул.

— И что, все? Отбой?

— Почему отбой? — удивился я. — Записать три песни я не против. Только договор будет другой. Мы сейчас распишем условия, а завтра ты отнесешь их Богдановичу. Примет — я в деле. Не примет, значит, ему не сборник на самом деле нужен, а ты, с которого он стрясет потом за нераспроданный остаток.

Обнадеженный Толик тут же воспрял духом, и мы стали переписывать. Вернее, писал я, а он торговался за каждую строчку, потому что легко расставаться с мечтой не умел.

— Первое, дядь Толь. Никаких моих денег, родительских сбережений и семейных гарантий. Ни рубля.

— Это само собой! — даже обиделся Толик. — Я разве просил?

— Ты не просил, а вот договор требовал, — хладнокровно осек его я. — Второе: остаток тиража ты не выкупаешь, за возвраты из магазинов не отвечаешь. Третье: тебе платят только с реально проданных и оплаченных дисков, а не с отгруженных.

— А если магазин возьмет и не заплатит, Ромка? — забеспокоился Толик.

— Тогда это забота студии, а не твоя. Четвертое: письменный отчет о продажах, и не на словах, а с накладными из магазинов, сколько взяли и сколько оплатили. Пятое: расходы студии должны быть перечислены заранее, отдельным листом, и после подписи измениться не могут. Шестое: твоя доля должна быть не половина от того, что останется, а твердая сумма с каждого проданного диска. Седьмое: тираж триста дисков и ни одним больше, и без допечатки.

— Ромка! — взмолился Толик, чувствующий, что протолкнуть договор в таком виде у него не хватит авторитета. — А если пойдет? Если на всем побережье спрашивать начнут?

— Пойдет — сядете и подпишете новый договор, на новых условиях, — отрезал я. — А не так, чтобы они допечатывали хоть десять тысяч, а ты потом бегал по магазинам. Дальше. Запись нельзя передавать, переиздавать и пускать отдельно от сборника. Имя мое и фотографию в рекламе не использовать. На лицевой стороне только «Голоса побережья», без моей рожи.

— Так ведь в этом и суть! — вырвалось у Толика. — Кто там этих молодых знает?

Вот именно. Собственной физиономии на каждом лотке вдоль всего побережья мне только не хватало, да еще и с чужими песнями.

— А я не продавец. Я один из исполнителей, дядь Толь. Так и запишем: получаю только исполнительскую и аранжировочную долю, и все. Авторское вознаграждение по всем трем песням идет отдельной строкой и мне не перечисляется.

— Как это не перечисляется? — опять не понял Толик. — Ты же их поешь!

— Пою-то я, но не писал. Кто писал, я скажу Богдановичу сам, дядь Толь, у него на такие случаи должна быть своя бумага. — Я написал следующий пункт и подчеркнул его. — После пробной записи я вправе отказаться, причем без всяких штрафов и обид.

— А это зачем? — насторожился он.

— Затем, что я сначала послушаю, что получилось, и, если выйдет плохо, такое на диск не отдам. Стыдно.

Толик поворчал, но кивнул, и я дошел до последнего пункта. Он мне дался труднее всех, потому что касался не студии.

— И последнее, дядь Толь. Это уже между нами. Твои деньги с этого дела. Половина, не меньше, идет Севе с рынка. Так его вроде зовут? Тому самому, кому ты торчишь за диски, на которые у него под процент брал.

Толик разинул рот и невольно оглянулся на стоявшую на краю стола коробку со «Звездами юга». Глянцевые диски с чайками так и лежали в ней: продал он далеко не все. Очень далеко.

— Вот это правильно — с Севой рассчитаться надо, как люди. А то непорядочно, — сказала мать от плиты и больше ничего не добавила.

— Половину так половину, — сдался Толик. — Сева, между прочим, человек терпеливый, он сказал, до октября подождет…

— Вот с октября долг и начнешь закрывать, дядь Толь. — Сложив пополам, я отдал ему листок. — Утром отнесешь Богдановичу. Скажешь, племянник участвует, если примут все пункты. Не примут, тогда могут забыть про нас с тобой.

— А ты правда со мной завтра не сможешь сходить? — жалобно спросил он.

— Завтра нет. Сначала пусть твой Богданович ответит на то, что я написал. А когда согласится, приду и сам с ним поговорю.

Толику такой расклад явно не понравился. Судя по всему, «дела» свои он привык сводить к тому, что безропотно принимал все условия «партнеров», питаясь иллюзиями и лапшой с ушей. Меня такой расклад не устраивал, и, коли уж речь зашла о совместном заработке, мне предстояло вырастить в мягком и безвольном Толике металлический хребет. Ну и ответственность с честностью — если получится. Во всяком случае, пока речь идет о совместном финансовом творчестве. А иначе я не согласен.

Толик ушел в одиннадцатом часу с моим листком, который положил во внутренний карман, и тяжелыми мыслями. В дверях он попытался пошутить, глядя не на меня, а куда-то мимо, на вешалку:

— Оль, у тебя не сын, а барыга какой-то растет… Или нотариус.

Получилось не смешно, и он сам это понял, видимо, потому что договаривать не стал и просто вышел. Мать дверь за ним закрыла не сразу, а постояла, слушая, как он спускается по лестнице.

Окно всплыло перед глазами, когда я уже гасил у себя свет.

Обязательное задание № 12 выполнено. Осталось: 2.

Засчитала, значит, разговор с дядей.

Я лег и долго думал, глядя в темный потолок. Особой радости не испытывал. Ну да, прав я был, тут спорить не о чем, и от кабального договора Толика уберег. Вот только как? Разложил взрослого мужика перед всей его родней: сестрой, зятем и племянницей, которая еще и вставила, что он прогорит, — и он сидел и краснел, как двоечник у доски. Разговор за столом начал он сам, тут моей вины нет. Но я видел, как он места себе не находит, и продолжал давить. После первых двух пунктов можно было позвать его в комнату и договорить без зрителей, а я дочитал до конца, потому что так было быстрее. Нотариус растет. Ага. Нет, такту мне все-таки нужно подучиться.

А следующим утром началась новая неделя.

Утро понедельника встретило меня заданием за номером тринадцать, как обычно, в начале завтрака.

Обязательное задание № 13.

Наименование: обратная связь.

Условие: до 23:59 получить от трех разных лиц содержательные замечания к подготовленной работе. Не спорить, не оправдываться. До 23:59 устранить не менее одного указанного недостатка.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Ну, хотя бы понятно, к какой работе. Ничего другого, кроме макета сборника и трех песен для него, у меня на сегодня не намечалось.

И первое лицо из трех как раз сидело напротив и ело кашу, положив локти по обе стороны от тарелки. Рядом лежал сегодняшний «Светлогорский вестник», развернутый на первой полосе, где я в вестибюле школы расписывался под собственным портретом. Таська уже прочитала статью вслух и матери, и мне, а теперь разглядывала оставшийся со вчерашнего дня макет обложки.

— Ром, — сказала она, не поднимая головы. — А кто эти голоса?

— Какие голоса, Тась?

— Ну, «Голоса побережья». Тут написано «голоса», а лицо одно. Твое. Кто с тобой поет, где они? — Она повертела картонку. — Получается, что это твой диск, а остальные — так, массовка. Им, наверное, обидно будет.

— Понял, — сказал я. — Спасибо, Тась.

Таська подозрительно посмотрела на меня, видимо, гадая, насколько это серьезно, но развивать тему не стала и вернулась к каше.