Другая жизнь Ромы Гончарова 3 (СИ) - "Поток Нейтрино" - Страница 15

До почтамта я дошел пешком, а внутри уже не глядя свернул к знакомому окошку. Запрос в канцелярию совета уместился на половине листа: «прошу письменно подтвердить и указать основание». За эту неделю я стал на почтамте своим человеком.

Девушка в окошке взвесила конверт и спросила:

— Что, опять в Москву? Заказным, с уведомлением?

— В Новосибирск, — покачал головой я. — И заказным, да. В Москву мы уже все отправили.

Воевать за отозванные льготы я не собирался, они мне были без надобности, но дома все равно сунул в ящик стола телеграмму с книжкой предложений и добавил квитанцию: их бумага, моя бумага.

А после обеда у меня было дело куда приятнее вежливых разговоров с Новосибирском. Еще в среду пришло письмо от Гриши Шульги, с которым мы вместе ездили на подтверждение, — четыре строки крупными буквами: «Ром! Приеду в субботу дневным автобусом. Встречать не надо, сам найду. Гриша».

Признаться, я обрадовался. Не то чтобы мне тут друзей не хватало. Но Шульга был оттуда — из нашей дружной группы на Подтверждении. Тогда много пришлось пережить, а такие вещи сближают. Так что мне снова хотелось ощутить ту атмосферу, ну и плюс Гришка был просто очень хорошим и открытым парнем. И хоть и немного наивный, но умный и порядочный. Дедово воспитание.

Потому, проигнорировав просьбу не встречать, к нужному времени я все равно отправился на автостанцию. Своих людей встречать всегда надо, независимо от того, просили тебя об этом или нет.

Камышеватский автобус подкатил покрытый пылью до самых стекол, потарахтел на холостом ходу, выплюнул напоследок облако вонючего дыма и замер. Гриша спрыгнул с подножки одним из первых, едва только открылись двери, видимо, заприметив меня в окно. И, лавируя между встречающими со здоровенным рюкзаком за спиной, с ходу через всю площадь замахал рукой:

— Ром! Ну ты даешь! А я думал, ты уже памятник! И по городу тебя с оркестром возят!

— У оркестра по субботам выходной, Гриш, — хмыкнул я, после чего обнял его, хлопнув по рюкзаку. — Ты чего туда натолкал, кирпичей?

— Гостинцев, Ром, — гордо ответил Гриша. — От деда и мамки. Веди давай, показывай, где тут у вас что.

Повел я его через рынок и сквер, и всю дорогу Гриша крутил головой. По дороге то и дело отпускал замечания — то хвалил тенистый сад, то сетовал, что дорожка петляет как пьяная. А проходя по небольшому рынку, притормозил у рыбных рядов и оценил взглядом прилавок.

— Городская у вас тарань, — определил он. — Скучная. Ну ничего, я тебе правильную привез.

У сквера Гриша уважительно посмотрел на портовые краны за крышами, а во дворе у нашего подъезда вдруг остановился и посерьезнел.

— Погоди, Ром. Сначала дело, пока мы одни.

Стянув рюкзак и присев над ним, он достал сверху обычный почтовый конверт без марки. На нем было старательно выведено: «Гончарову Роману. 15 (пятнадцать) рублей».

— Держи, — протянул он конверт. — Заначка моя, с путины. Я же говорил, что верну. Пересчитай.

В конверте лежали пятнадцать рублей разглаженными, будто их держали под стопкой книг, трешками и рублевками. Такие же Боря Долгоруков выставил тогда на кон в Новосибирске, чтобы поглядеть, как деревенские запрыгают по корту, а я, выиграв у него, отдал Грише на новую удочку взамен сломанной.

— Гриш, а может…

— Не может, — отрезал он, упрямо выставив подбородок. — Ты мне сам тогда мозги вправлял: ставят только свое. Ну вот, свое и отдаю. Не возьмешь — обижусь, вот увидишь. Развернусь и уеду, тут обратный в шесть есть.

— Ну уж нет, слишком много у тебя гостинцев, чтобы так просто отпускать. А насчет долга… принято, Гриша. — Взяв конверт, я пожал его твердую ладонь. — Долг закрыт.

— Закрыт! — просиял он, разом становясь прежним Гришей. — Фух. Я эту речь всю дорогу репетировал, тетка на соседнем сиденье уже косилась. Ну чего, где тут у вас море?

— Сначала пирожки, Гриш, — сказал я. — Я когда своим сказал, что ты приедешь, мать строго-настрого наказала сначала домой вести. А в нашей семье с ней не спорят.

Дома, убрав конверт в стол, я усадил Гришу за пирожки, которые мать оставила еще утром, чтобы накормить гостя сразу. Раскладушку она приготовила с вечера. Таська, остававшаяся дома за хозяйку, немедленно устроила Грише допрос про Новосибирск, так что рюкзак он разгружал уже под аккомпанемент ее болтовни. Гостинцев там набралось на маленькую ярмарку: связка дедовой тарани, банка меда «от мамки», кулек семечек и отдельно, в тряпице, десяток вяленых рыбцов. Тарань Таська уважительно понюхала.

— Это до папы не трогать, — постановила она.

Остаток дня я показывал Грише город. Рынок он уже видел, а вот Косу — нет, и мы дошли до спасательной будки. Гриша долго разглядывал воду у свай старого пирса и наконец сказал:

— Клевать с утра будет, Ром. Только выходить надо до солнца, потом без толку.

— До солнца так до солнца, — согласился я. — Из меня так себе рыбак.

К ужину вернулась со смены мать. Оглядев Гришу с ног до головы, она улыбнулась и ушла греметь на кухне кастрюлями. Так что уже оттуда спросила:

— Пирожки-то поел, Гриша? Ромка, ты его хоть покормил?

— Поел, спасибо большое, очень вкусные, — отозвался Гриша. — Ромка меня с порога за стол посадил.

У матери с этим было строго, она считала, что гостей прежде всего надо кормить, и только потом уже все остальное. А потому через пять минут после вопроса про пирожки командирским голосом приказала мыть руки и садиться за стол.

Отец пришел с работы последним и повел носом еще из прихожей.

— Это чья же вялка, Гриша? — спросил он, усаживаясь за стол и разглядывая тарань на просвет.

— Дедова, — с достоинством сказал Гриша и привстал. — Шульга Григорий.

— Петр Иванович. — Отец пожал ему руку и снова поднял тарань к лампе. — Правильная вялка. Наши в порту так не умеют: то пересушат, то соли пожалеют. Дед сам солит?

— Да, — сказал Гриша. — Только рецепт не скажет даже мне. Говорит, помирать соберется — тогда и передаст, а раньше ни-ни.

— Разумный человек, — одобрил отец. — А сам-то ходишь с ним? На баркасе.

— Сколько себя помню, Петр Иванович, — ответил Гриша. — Только теперь наоборот: раньше дед сам греб, а теперь я на веслах, он командует. Говорит, командовать — тоже работа, просто со стороны ее не видно.

— Это он в самую точку, — усмехнулся отец. — У нас в порту половина начальства именно так и работает. Ты ешь давай, командир, наваливайся.

За ужином Гриша рассказывал про станицу, баркас и голубей. Таська слушала, подперев щеку, и вопросы задавала по-хозяйски: сколько у голубей птенцов и далеко ли они летают.

— А кто их кормил, пока ты в Новосибирске геройствовал? — спросила она.

— Дед, — сказал Гриша. — Ворчал, что не его это дело, а сам к ним чаще меня ходил. А вы сами приезжайте на голубей посмотреть, — предложил он. — Всей семьей. У нас море вот прямо за огородами, не то что у вас — через весь город идти.

— У нас тоже не через весь, Гриш, — насупилась Таська и тут же, без перехода, похвасталась: — А у Ромки золотая медаль есть! Настоящая! Показать?

Притащив футляр раньше, чем кто-нибудь успел ответить, она торжественно открыла его над столом. Гриша замер над ним и на всякий случай вытер руки о штаны.

— Классная… — кивнул он. — Это тебе за подтверждение дали?

— За Испытание, — важно поправила Таська. — Потрогать дам, только не над борщом.

Гриша почти искренне повосторгался, а позже я узнал, что у него есть почти такая же. Ну конечно, ведь все, кто достиг Подтверждения, скорее всего, были настоящими отличниками и медалистами, не то что я. В общем, молодец Гриша, не стал принижать Таськину гордость за медаль брата.

После ужина, отмыв руки от тарани, мы устроились у меня в комнате. Гриша, углядев в углу гитарный чехол, покосился на него, а потом все-таки не выдержал:

— Ром, а покажи, как ты это делаешь. Ну, на струнах. Я в вагоне смотрел-смотрел — так и не понял, как ты понимаешь, когда и куда пальцами жать.