Урок обольщения - Шарапов Валерий - Страница 2

– Нет.

Но поздно. Взорвалось в затылке, земля ушла из-под ног. Нарастающий самолетный гул в голове – и все.

… – Я же сказала – не надо. Остолоп. На, – она скинула с себя макинтош, протянула подельнику, – сверни как следует, чтобы не светиться.

– Успеется.

Тот обирал деловито, сдернул шляпу, часы с запястья, забрал портсигар, выпотрошил бумажник, собрался было выкинуть документы, но девица потребовала:

– Дай.

Он протянул:

– Что, знакомый?

– Не твое дело. – Она изучила паспорт, удостоверение, переворошила бумаги, сказала: «Хм…», приказала: – Посвети на рожу.

– Не налюбовалась?

– Делай, что говорят. Та-а-ак. Все верни обратно.

– Все?! Часы-то… Швейцария!

Она сжалилась:

– Бери, так и быть.

– Портсигар же! Серебро.

– Надписи есть?

Тот проверил, посветив на крышку, присвистнул:

– «Тов. Канунникову. За мужество, проявленное при операции “Сом”». Во как.

– Оставь.

Он подчинился без звука поперек, уточнив:

– А шмотки?

– Вот это можно.

Пока приятель паковал выигранный у речника макинтош, аккуратно, чтобы без заломов, складывал шляпу, девушка распаковала старый плащ и набросила на лежащего.

Подельник пожал плачами:

– Не майся дурью, и так замерзнет.

– Нет, он привычный.

Они ушли, оставив его лежать на скамье, точь-в-точь похож на подгулявшего пьянчугу. Пальцы свесившейся руки дрогнули, медленно сжались, ощупывая землю. Разжались. И снова сжались.

Глава 1

На дворе уже почти ночь, но в гараже время идет иначе, потому что с пользой. Пахнет бензином, железяками, окалиной, маслом – дышать не передышать тому, кто понимает. Колька, закончив со всеми делами (опять в библиотеке полки вприсядку пошли), проводил Олю и поволок Пельменю давным-давно заказанную им детальку, втулку распредвала. Небось пересажали всех Андрюхиных спекулянтов, неоткуда стало дефицит доставать, вот он и попросил помочь.

Пожарский два вечера после работы старался, потом удалось договориться – предоставили печь для закалки. И теперь Колька с тихой гордостью распахнул рогожку и повернул к свету, чтобы красиво сияло…

Пельмень, неблагодарная укосина, буркнул:

– Не то. Не встанет.

– Что – «не то»?! Что ты нарисовал, то я и выточил.

– Ну будя, будя.

Колькина правда, чертить он не умеет, все норовит разъяснить без книжки, на пальцах – и потому часто получается черт-те что. Андрюха сдал назад:

– Да ладно, притрем сейчас, на пару сотых. Где-то пасты малеха оставалось.

И сделал вид, что ищет. Колька тотчас остыл:

– Хорош обезьянничать. Принес я тебе и пасту, как просил.

– Отлично, – Пельмень, открыв банку, вдохнул резкую вонь, вздохнул гурмански, – ох и отличная штука! Откуда берете только.

– Оформляем отношения-заказики, выделяют как положено.

– Угу. – Пельмень выставил чугунную чушку, тяжеленькую, с проточенными канавками, ровно и любовно, как масло на хлебушек, нанес серо-зеленую пасту.

Колька надел втулку на оправку, прижал, начал вращать, плавно, без рывков, восьмеркой, привычно. И придраться было не к чему, но Андрюха старался:

– Поднажми.

Колька беззлобно огрызнулся, нажимая чуть сильнее:

– Не учи ученого.

Работает паста, вылезает по канавкам кашица с металлической пылью. Колька снял детальку:

– Порядок.

– Ну да, ага, – бубнил Пельмень, а сам ветошкой протер, промыл керосином, вставил в блок, крутанул. И заурчал, как пес, довольный костью.

– Сидит? – спросил Пожарский.

– Сидит!

Чуть позже Пельмень влез в кабину, открыл подсос, нажал пару раз на педаль газа и, пробормотав поповское благословение, повернул ключ зажигания. Полуторка чихнула, но тотчас, как бы спохватившись, зарокотала ровно, будто и не болела никогда.

Андрюха заглушил двигатель, спрыгнул с подножки, хлопнул по плечу:

– Славно, славно. С меня причитается.

– Сочтемся. Так, ну что, чайку на посошок? Завтра на работу.

– Проставляюсь, – Пельмень нарезал хлеба, вскрыл консерву, достал сахар, желтоватый, крупный, выставил кружки. К тому времени, как вода в чайнике вскипела, в дверь просунулась Сонька.

Колька поднял в знак приветствия кружку:

– Софии Викторовне.

– Вольно, – разрешила девчонка.

Пельмень, намазывая тушенку на хлеб, спросил:

– Жрать будешь?

Сонька назидательно заметила:

– Грубо и невоспитанно, – и тем не менее бутерброд приняла, взяла полхарча зараз, – но спасибо.

Третьей кружки не было, поэтому Колька предложил пить из своей. Некоторое время чаевничали с сахаром, вытирая пот, выступающий от горячего, отдувались и цыкали зубами. Потом Пельмень, глянув на часы, спохватился:

– Эй, а ты что тут делаешь-то? Мать твоя голову оторвет.

– Не-а, – успокоила Сонька, грызя уже сахар, – я потихоньку. Так, а что я хотела-то… да! Там Анчутка какой-то стукнутый.

Помолчали. Пельмень подбодрил:

– И в чем новость? Он всегда такой.

– Я в прямом смысле. Лежит, охает. Я ему мамиными вонючками голову смазала, но есть такое мнение, что этого мало. Идите сами посмотрите.

…Яшка лежал на койке, стараясь не шевелиться. Голова при каждом движении так болела, что хотелось взвыть и повиснуть на потолке. Придя в себя, он своим ходом добрался до ДПР, сдал все бумаги, отчитался вполне толково – и, дойдя до койки, упал и принялся умирать.

Там, где череп кончался и начиналась шея, было горячо, липко. Яшка осторожно потрогал – шишка огромная, вроде бы корка запеклась. Глянул на руку – чисто, кровь не течет.

Голова теперь и болела, и гудела, как трансформатор, ровно и тяжело, на одной ноте, а сердце отдавалось через зубы прямо в мозги. В глотке было сухо и стоял медный привкус. Яшка кашлянул – и мир тотчас перевернулся кверху дном, потолок поплыл в сторону, стены накренились, как карточки в домике.

Вот когда пожалеешь, что один в комнате. Пить хотелось зверски, но встать никак, он пробовал уже, когда Сонька сунулась помазать чем-то. Надо просто лежать и терпеть, может, отпустит. Яшка повернулся на бок, осторожно, с трудом, боясь спровоцировать новый приступ боли. Подтянул колени к животу, свернулся калачиком. Пот стекал по виску, щекотал разбитую губу. Он слизнул его. Соленый, как кровь.

– Твою ж в бога душу… – Он смолк, закрыл глаза, уткнувшись в несвежую подушку. Больно ругаться.

От двери послышался голос:

– Ох ничего себе.

Яшка с трудом продрал глаза, прошелестел сухими губами:

– Дайте воды, черти.

Осмотрев его, Пельмень со знанием дела констатировал:

– Допрыгался. Надо в больничку.

Яшка, испив водицы, воспрял духом, немедленно развыступался:

– Никуда не поеду! Больничный, и все такое, это не надо. Деньги нужны. Мне отлежаться, и все.

– Тошнит тебя, – напомнил Колька, вытирая пол, – и в глазах у тебя двоится, пальцы видишь, которых нет.

Анчутка сварливо заявил:

– Ты жульничаешь! Показываешь два, а потом третий суешь.

Пельмень заметил, обращаясь к Кольке:

– Треснуто-то от души. Удивительно, как на своих двоих добрался. – И обратился уже к другу: – Где тебя так? В поезде?

– Нет, – буркнул тот, пялясь строго в угол.

– Неужто в Куйбышеве?

– Нет!

– Да ладно. Неужто…

– Все! – свирепо прошипел Анчутка. – Отвали! Об угол стола треснулся!

Пельмень не спорил:

– Ну нет так нет. Я ж чисто для себя, чтоб не ходить там, где такие столы стоят…

Он бесцеремонно повернул бедную Яшкину голову, которую самолично как следует пролил зеленкой, и поставил диагноз:

– …с кастетами, что ли?

Колька заметил:

– Да ладно. Если кастетом, то каюк был бы.

Андрюха растолковал, со знанием дела:

– Так это как приноровиться. Есть умельцы, оглушать – оглушат, но без мокрухи. Честно – лиха работа. Яшка…

– У!

– Где подловили-то? На что?

– Ничего не скажу, понял? Тебе ничего не скажу.