Звезды над Кореей: Хроники утраченной истории - Ли Маргарет Джухэ - Страница 3

На протяжении всего моего детства отец говаривал, что он просто деревенский паренек родом из Конджу – бывшей столицы царства Пэкче. И он даже мечтать не мог, что после после окончания Корейской войны его примут в Сеульский национальный университет. Когда это произошло, он сам удивился больше всех. К тому же папа говорил, что студентом он был средненьким. Еще одну важную вещь я поняла, лишь когда стала взрослой: хотя его семья, как и мамина, происходила от дворян-землевладельцев (янбан), ей не удалось увеличить свое состояние ни в колониальную эпоху, ни после войны.

Во время моей первой поездки в Корею в 1976 году (мне тогда было десять лет) мамины родственники, которых мы навещали, принимали нас в сеульских особняках или в стильных квартирах, расположенных в высотных зданиях. А вот с папиной стороны все как жили в деревне, так там и остались. Один из отцовских кузенов работал таксистом. Его брат жил в доме без водопровода и канализации. Тем не менее родственники отца владели землей на холмах между Конджу и Тэджоном. Им также принадлежали участки земли с захоронениями предков и целая гора, состоящая из гранита. В ней были высечены могилы моих дедушки и прадедушки.

В 1995 году тело моего деда извлекли из могилы на склоне горы и перезахоронили на Национальном кладбище недалеко от Тэджона. Там он оказался рядом с многочисленными южнокорейскими патриотами, генералами, президентами, политиками, которых становилось всё больше. И это событие полностью изменило ход жизни моего отца и моей семьи.

Когда в 2015 году родители переехали в «Мирабеллу», я настояла на том, чтобы папа продал землю в Корее, которая до сих пор была записана на его имя. В патриархальном понимании он являлся главой семьи – старшим сыном старшего сына, человеком, который несет ответственность за всё и перед всеми.

«Пап, я не хочу, чтобы после твоей смерти мне пришлось разбираться с этой землей в Корее».

Отец обнаружил, что один его родственник обманом вписал свое имя в документ, устанавливающий собственность на землю. То же самое ранее сделал и другой родственник, принадлежавший еще к предыдущему поколению. Папа ведь жил за океаном, и хитрецы надеялись, что он ничего не заметит. Но в 2010 году отец подал против обманщика иск по поводу незаконного владения и выиграл его. За долю выручки он попросил некоего третьего родственника, более заслуживающего доверия, помочь в продаже гранитной горы девелоперу. Свою часть денег, полученных от этой сделки, отец хотел пожертвовать старшей школе Конджу – основать там стипендию имени моего дедушки, увековечив память об акции протеста, которую мой дед устроил против директора-японца в 1927 году, когда там учился. За эту акцию дедушку и выгнали из школы до ее окончания.

В поезде дети сразу захватывают места возле окон, по разные стороны от прохода. Я сажусь рядом с Кики, а Стивен – рядом с Оуэном. Пружинистое сиденье, складная подставка для ног, глянцевый журнал о путешествиях, вложенный в кармашек на спинке переднего кресла, – обстановка комфортная, даже роскошная. Как только пейзаж за окном меняется и вместо ультраплотной городской застройки появляются жилые многоэтажки, расставленные как костяшки домино, жена моего брата предлагает сводить детей в вагон-ресторан за вкусняшками. А я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании – так рекомендовал психотерапевт, объясняя, как справиться с чувством горя.

Вдохни, выдохни. Сохраняй спокойствие. Не злись на детей. Помни, зачем ты здесь.

Мы никогда не думали, что папа уйдет первым. Из них двоих деменция началась у мамы, именно по ней было видно, что она угасает. Конечно, у папы имелись недуги, типичные для восьмидесятилетнего старика, – болезнь Меньера[4], высокое давление, расстройства равновесия. Но в целом он был здоров и физически активен. В «Мирабелле» он ходил на физкультуру, вступил в «Клуб иностранных дел», вел занятия по оригами и сложил тысячу бумажных журавликов для учреждения по уходу за лицами с нарушением памяти, куда положили маму.

Он очень не любил ходить к врачам, но, обнаружив у себя кровь в стуле, немедленно отправился на прием. Когда мама вернулась домой, ему пришлось взять заботы о ней на себя. «Кто знает, может, она поправится и снова станет собой», – сказал он мне, хотя знал, что деменция – это дегенеративное заболевание и назад оно не отыграется. Он мечтал увидеть, как Оуэн, его старший внук, окончит школу. У него было столько причин, чтобы жить…

Рак желудка, как объяснил папа, часто встречается в США у людей азиатского происхождения. А в Южной Корее он стоит на первом месте среди всех видов рака. Виной всему пищевой рацион и бактерия H. pylori, с которой отец, видимо, контактировал в детстве, еще до войны. Он перенес химиотерапию, сохранив все волосы на голове. Но лучевая терапия его подкосила. Страшные боли в желудке, потеря аппетита, бессонные ночи, бесконтрольное мочеиспускание. Чтобы отцу было легче заснуть, Эд покупал ему жвачку с каннабидиолом. Когда я однажды пришла навестить папу, он при мне упал прямо на прикроватный столик. После моего ухода он упал снова, пытаясь встать с кресла в гостиной. Падения случались и дальше – иногда он нам рассказывал о них, иногда нет.

Во время его последнего визита в отделение неотложной помощи у него обнаружили сильные ушибы головы. Вот здесь, здесь и здесь. Молодой интерн показал нам на снимке КТ на темные пятна внутри мозга. Ткани мозга наползли на борозду, разделяющую их на две равные половинки.

Падение, положившее конец всем прочим падениям, случилось весной. Отец словно выжидал, когда Эд с семьей уедет на каникулы. Когда я примчалась в Учебную больницу университета здоровья штата Орегон, катя за собой огромную сумку на колесиках, папа еще мог говорить. Я прошла мимо комнаты с мягкими стенами, внутри которой истошно вопила какая-то женщина. Больные мужчины в инвалидных колясках кучковались в холле, словно автомобили на парковке. Папина палата находилась в конце коридора.

– Мар-га-рет, – произнес он, – сними с меня эту штуку.

И он вцепился рукой в ортопедическую подушку-бублик, надетую у него на шею, и принялся ее сдергивать.

– Пап, – сказала я, снова застегивая липучку на подушке, – я ведь тоже упрямая, вся в тебя. Так что ты лучше брось это делать.

Он кинул на меня гневный взгляд, и на лице его читалось: «Да как ты смеешь!» А потом снова сдернул подушку. Я водворила ее на место, глядя ему прямо в глаза без своей обычной улыбки. В конце концов он устал, стал задремывать, и я снова отвезла его в палату. Я даже не подозревала, что это был последний настоящий эмоциональный контакт между нами.

С этого дня он навсегда перестал быть собой.

Папина сиделка сказала мне, что не стоит слушать докторов, которые рекомендуют операцию на мозге: «Хирурги всегда предлагают операцию, потому что оперировать – это их работа». Решать предстояло не врачам, а родственникам. Мой больной раком отец – перенесет он в свои восемьдесят четыре года операцию с трепанацией черепа и последующую долгую реабилитацию, когда ему, по всей вероятности, придется заново учиться ходить и говорить? Если мы считаем, что нет, то следовать рекомендации хирурга не стоит. Я посовещалась с Эдом и папиным врачом-гериатром.

Личность моего отца, то, кем он являлся и кем себя ощущал, – всё это было неразрывно связано с его интеллектом. Жизнь без мышления папа не счел бы жизнью. Он бы предпочел умереть. С этим мы все согласились.

Апрель 2018 года, последние дни его жизни. Мы приняли решение перевезти его обратно в «Мирабеллу», чтобы он провел их рядом с мамой. Она уже утратила способность говорить, но по-прежнему могла слушать и держала папу за руку, когда он, подключенный к аппарату ИВЛ, сделал свой последний вздох.

Стоит ли говорить, что папа, умирая, не занимался фамильными земельными владениями. Поскольку я была доверенным лицом своей матери и душеприказчицей обоих родителей, эта задача перешла ко мне.