Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 63

Вблизи он был ещё бледнее, чем казался с улицы. Сначала я решил, что дело в подсветке. Может, игра света от зелёного экрана Терминала или синего неба. Но экран стоял у меня за спиной, а зеленца была у Гостя на скулах, на груди, на пальцах. Такой цвет бывает у молока, которое оставили на подоконнике на два дня и накрыли блюдцем.

Он улыбался.

Улыбка была широкая и, в общем, доброжелательная, если не смотреть на неё дольше секунды. Зубы ровные, но их было слишком много. Они начинались там, где положено, и уходили дальше, за щёки, туда, где у людей уже щека и ничего больше. Дёсны над ними горели неестественным розовым, словно воспаленные.

Зубы при этом были неестественно белые, словно их отбелили в лучшей стоматологической клинике.

Родственник Многозубки? Надеюсь, он ко мне не в претензии… Пусть по этому поводу с Сергунькой разбирается.

— Добрый вечер, — сказал я. — Магазин работает. Чем могу помочь?

Гость наклонился к окошку, и кожа на его шее собралась в складки. Тяжёлые, толстые, как на свитере, который взяли на три размера больше и натянули на вешалку. Складки съехали к подбородку и остались там лежать.

Суставы при этом не хрустнули. Я ждал хруста, а услышал звук, с каким скручивают мокрый резиновый шланг, с тихим пенопластовым скрипом внутри.

— У вас тут так… уютно, — сказал он. — Внутри.

Он говорил медленно, на выдохе, с расстановкой, как человек, который недавно выучил язык и гордится каждым правильно поставленным ударением.

Я смотрел ему на грудь. Грудь при словах поднималась, а не опускалась. Выдох шёл наружу, а воздух при этом набирался внутрь. Как он это делал, я решил не выяснять.

— Стараемся, — ответил я. — Обогреватель, свет, ассортимент. У нас Чёрная пятница, всё минус пятьдесят.

— Я нездешний, понимаешь? — продолжил он, не слушая. — Издалека. Приглядываюсь к местным порядкам. Привыкаю.

— Бывает. А откуда вы, если не секрет?

Улыбка на секунду пропала. Лицо без неё сделалось растерянным, чуть расстроенным, как у человека, которому задали вопрос, а ответ он оставил в другой куртке.

Потом улыбка вернулась вся сразу, целиком, и зубов в ней снова было с запасом.

— Там, откуда я, очень жарко. И тесно. Очень тесно. — Он откинулся назад, и кожа на его лице разгладилась, натянулась до блеска, как на барабане. — Приходится влезать в чужую шкуру, чтобы тебя принимали. Понимаешь, о чём я?

Я понимал ровно столько, чтобы быть готовым тут же броситься к прилавку и врубить тумблер.

— Понимаю, — сказал я. — У нас говорят «дресс-код». Тоже неудобно, но без него в приличное место не пустят.

Он засмеялся. Смех был тихий, скрипучий, и на нём я насчитал зубов ещё больше, потому что уголки рта разошлись почти до ушей.

— А ты, погляжу, прямо как я. Тоже любишь чужую шкуру примерить.

Я вежливо улыбнулся, потому что ничего не понял. Какая-то философия пошла, а с философами во втором часу ночи спорить бессмысленно. Пусть говорит, лишь бы не за прилавок.

— Жилетку выдали, — сказал я и потянул за край синей фирменной ткани. — Фирменная. Своя у меня скромнее.

Гость снова наклонился. Складки съехали к подбородку. Он разглядывал меня с интересом, с каким бабки на рынке разглядывают мясо на кости, прежде чем спросить, свежее ли.

— У тебя отличная посадка, — сказал он с искренним одобрением. — Кожа плотно прилегает к костям. Нигде не провисает. Сам шил или выдали?

— Родители постарались, — ответил я. — Гарантийный талон утерян, но пока держится.

— Хорошая работа. Бережная. — Он кивнул, и при кивке что-то внутри его шеи снова скрипнуло пенопластом. — У меня хуже. Спешил, брал что было.

Я решил, что комплименты кончились и пора переводить разговор в деньги. Деньги я понимаю лучше, чем метафоры.

— Заказывать что-нибудь будете? — спросил я и положил ладонь на лоток. — Сигареты, вода, лапша. Всё минус пятьдесят. Пакет нужен?

Он посмотрел на лоток, потом на меня, и рассмеялся так, что дёсны стали видны целиком, красные и воспалённые до самого горла.

— Пакет? Нет. — Смех оборвался, и он покачал головой почти с сожалением. — Я не смогу расплатиться. Мою валюту ты не примешь. Мне бы… войти.

Он снова прижал ладонь к бронестеклу. Под ладонью стекло не запотело.

За спиной у меня было тихо. Котя сидел линейкой, Толян лежал на дне и делал вид, что он огурец. Красный дождь мягко стучал по козырьку, и в лотке блестели остатки ржавой воды после Мишани.

Ночной приют, значит.

Я скосил глаза на Терминал. Экран горел ровным зелёным, никаких красных надписей, никаких подсказок. Ящик ждал, что я сам разберусь, кто там у меня за стеклом: клиент на пять тысяч плюс бонус или клиент на слово «смерть» заглавными буквами.

Лоб у гостя был гладкий и зеленоватый. Коврика он не касался, потому что босому вытирать нечего.

— Минуту, — сказал я и достал из-под прилавка листы с Правилами. — Сейчас посмотрим, что мы можем для вас сделать.

Глава 17

Сам застежку расстегнешь или мне помочь?

Листы с правилами я держал так, чтобы гость их видел. Пусть понимает, что тут не самодеятельность, а регламент, и спорить он будет не со мной, а с бумагой.

— Войти можно, — сказал я. — Но сначала проверка. Стандартная, пара минут.

Гость наклонил голову, и складки на шее мягко перетекли с левой стороны на правую, как вода в пакете.

— О, прямо как у нас, — протянул он с удовольствием. — Но знаешь, у нас дома законы совсем иные. Скажи честно: если я войду, мне придётся играть по вашим бумажкам?

Я мысленно вздохнул. Впереди ещё большая часть смены, и тратить время на сравнительное правоведение не хотелось.

— Уважаемый, мне без разницы, какие у вас там законы в Бирюлёве или откуда вы прибыли. На территории Магазина работают наши Правила. Всё, что за порогом, меня не касается, а всё, что внутри, касается очень.

— Ты так переживаешь из-за этих бумажек на стене, — он кивнул на листы с сожалением, как на больного родственника. — Как будто они способны тебя защитить. Не думал, что буквы убьют тебя куда быстрее, чем клиенты?

Он сказал на стене? Откуда он знает, что листы с Правилами появляются именно на стене? Я ж их сейчас в руках держу.

— Эти буквы гарантируют мне пять кусков на баланс за услугу «Ночной приют». Поэтому я их люблю и уважаю. Давайте по протоколу. Встаньте на коврик и вытрите ноги, пожалуйста.

Он посмотрел на меня, не мигая. Долго, секунд пять, что для человека многовато, а для него, судя по всему, в самый раз.

Потом медленно поднял ногу.

Колено согнулось не туда. Не сильно, чуть-чуть, градусов на пятнадцать вбок, как у манекена, которого собирали по инструкции без картинок. Босая ступня с зеленоватыми пальцами опустилась на резиновый коврик у двери и проехала по ворсу вперёд-назад. Раз. Два.

Вторая нога проделала то же самое. Раз, два, и он снова стоял ровно, а колени вернулись на место со звуком отклеивающейся изоленты.

— Ритуалы, — сказал он ласково. — Думаешь, резина и ворс остановят то, что дышит тебе в затылок?

— Резина и ворс остановят грязь, — ответил я и мысленно поставил галочку: два раза каждая, итого четыре движения, но не больше трёх на ногу. Придраться не к чему. — А затылок у меня к стене. Теперь лицо к стеклу, пожалуйста. Лоб покажите.

— Лоб?

— Лоб. Служебная необходимость.

Он приблизил лицо вплотную к армированному стеклу, и я впервые рассмотрел его глаза. Белки были воспалены до сплошной розовой сетки, зрачки крупные, чёрные и очень внимательные. Кожа на скулах натянулась до блеска, как плёнка на стакане с йогуртом.

Он моргнул. Сначала левым глазом. Потом, с отставанием в полсекунды, правым.

— Ну как? — спросил он, не отодвигаясь. — Нравится?

Я честно смотрел. Лоб был гладкий, зеленоватый, без единой морщины, потому что мимика на нём, похоже, не жила в принципе. Выше начинались чёрные лохматые волосы, мокрые от дождя. Никаких шишек. Ни двух, ни одной. Никакого третьего глаза, даже намёка на него, никакой складочки, куда его можно было бы спрятать.