Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 6

— Что там было? — тихо спросил я через два ряда.

— Ничего такого, что нас касается. Не оборачивайся.

Я не обернулся. Курьерская школа: если тебе говорят «не оборачивайся», значит, за спиной либо начальство, либо проблемы, и в обоих случаях зрительный контакт лишний.

Дальше пошли ряды поинтереснее. Мужик с коробкой советских монет («Пятнашки есть?» — спросил я на автомате, вспомнив Рейвера, и получил горсть за сотку). Тётка с иконами и, почему-то, коллекцией фарфоровых клоунов, от которых даже мне стало неуютно. Парень с патефоном, который играл сам по себе, без пластинки, что-то очень тихое.

Возле патефона Лера ускорила шаг и быстро коснулась кончиками пальцев медальона. Я счёл за лучшее сделать то же самое.

— Слушай, — сказал я, когда мы отошли, — а половина этого рынка вообще… с нашей стороны реальности?

— Барахолки — пограничная зона, — Лера пожала плечами. — Старые вещи помнят хозяев. Куда стекаются старые вещи, туда подтягивается и всё остальное. Поэтому здесь можно найти то, чего в обычном магазине не купишь. Если знать, у кого спрашивать.

— И ты знаешь.

— И я знаю.

Она свернула с основного ряда в проход между двумя контейнерами. Там, в тени, торговля продолжалась, но уже другая: меньше народу, тише голоса, и товар на клеёнках лежал такой, что мой внутренний бухгалтер отказывался определять его себестоимость.

— У меня тут свой человек, — бросила Лера через плечо. — Если ты собираешься переться в «Полночь» с ручкой-мультитулом и кепкой рыбака, то нам обоим нужна… экипировка посерьёзнее. И держи рот закрытым, пока я не разрешу. Он не любит новых.

— А кто он?

— Увидишь. Только не вздумай с ним торговаться.

— Лера, — возмутился я, назвав ее по имени. — Ты просишь невозможного.

— Денис, — она обернулась, и в сапфировых глазах мелькнула настоящая тень тревоги, — я серьёзно. С ним. Не. Торгуются.

Она остановилась перед неприметной дверью в торце контейнера. Ржавой, с облупленной краской и мелом нарисованным кругом на уровне глаз.

Постучала. Три раза, пауза, ещё два.

За дверью что-то тяжело зашевелилось.

Дверь открылась не сразу.

Сначала в щели появился глаз. Обычный, карий, недоверчивый. Он осмотрел Леру, потом меня, потом мою кепку, и на кепке задержался с явным осуждением.

— С рыбалки, что ль? — просипел голос из темноты.

— Аркадич, это со мной, — сказала Лера. — За консультацией.

Дверь распахнулась. За ней обнаружился дед.

Классический, каноничный дед-барахольщик, будто его отлили на заводе вместе с самоварами. Потёртая кепка-восьмиклинка, телогрейка поверх пиджака, лупа на верёвочке поверх телогрейки. Лет ему было то ли семьдесят, то ли сто сорок, поди разбери.

А вот глаза у него были разные. Правый — живой, карий, цепкий, как у таможенника. Левый затянуло бельмом, мутно-белым, словно в глазницу залили кефир.

И этот левый глаз жил своей жизнью.

Пока правый смотрел мне в лицо, левый неспешно блуждал. По плечам. По рукам. Задержался где-то над моей головой, будто там висело что-то интересное. У меня возникло острое желание обернуться и проверить.

— Проходьте, — дед посторонился. — Только ничего не трожьте. Особенно вон ту полку. И вон ту. И вообще руки в карманах держите, целее будете.

Внутри контейнер оказался больше, чем снаружи. Не в аномальном смысле, просто дед утрамбовал сюда столько барахла, что законы геометрии сдались без боя.

Хрусталь в три яруса. Фотоаппараты ФЭД шеренгами, как на параде. Коробки со значками, ящики с монетами, стопки открыток, перевязанные бечёвкой. Пахло пылью, машинным маслом и почему-то сушёной полынью.

Лера молча достала из кармана монету и положила на прилавок. Юбилейный рубль, тяжёлый, с Лениным в профиль.

Дед взял его, попробовал на зуб, кивнул и спрятал куда-то в недра телогрейки. Оплата консультации прошла успешно. Чек, как я понимаю, не предусмотрен.

— Ну, — сказал он и повернулся ко мне. — А теперь стой смирно, рыбак.

И начал принюхиваться.

Не деликатно, как сомелье над бокалом, а основательно, по-собачьи, шумно втягивая воздух. Обошёл меня по кругу. Бельмастый глаз при этом крутился, ощупывая пространство вокруг моих плеч.

— Ух ты ж, — выдал он наконец. — Ух какой густой молодой человек пожаловал.

— Густой? — не понял я.

— Густой, наваристый. Как холодец на третьи сутки, — дед втянул воздух ещё раз. — Так-с… Духами старой швали от тебя несёт. Дореволюционной. Горелой шерстью тянет, солью крупного помола… и рассолом чужим. Тяжёлая у тебя карма, студент, слоёная.

Я покосился на Леру. Лера сделала лицо «молчи и слушай».

— И губы… — дед прищурился здоровым глазом. — Целованный ты, парень.

— Ну, было дело…

— Смертью целованный, балда. Не девкой.

Стало как-то неуютно. Особенно потому, что дед был технически прав по всем пунктам: духи Многозубой, костёр на заднем дворе, соляной круг. Рассол… стоп.

Дед принюхался в третий раз, и его брови поползли вверх.

— А это что ж такое… Тупостью несёт. Тупостью и бандитской тоской из девяностых, — он почесал затылок под кепкой, а потом просиял. — О-о-о-о… Слышь, рыбак. Толику привет передавай.

Я поперхнулся.

— Какому Толику?

— Какому-какому. Зуеву. Который в промзоне ошивался, пока не пропал. Судя по запаху, нашёлся, — дед хмыкнул. — Скажи ему, Аркадич просил напомнить: три косаря он так и не вернул. С двухтысячи восьмого года. Я, между прочим, проценты не капаю, хотя мог бы.

Я стоял и переваривал. Дед с барахолки знает Толика. Толика, который живёт у меня за кассой в трёхлитровой банке из-под помидоров.

— Изнанка — деревня, Кротов, — вполголоса сказала Лера. — Тут все друг друга знают.

— Изнанка? — дед фыркнул. — Причём тут Изнанка. Мы с Толиком у одного ларька портвейн брали двадцать лет. Обычное человеческое знакомство. Ну так чего надо-то, молодёжь? Валерия просто так рублями не разбрасывается.

— Нам нужен набор, — Лера подошла к прилавку. — Полный. Мы идём в место, где… разная публика.

— Насколько разная?

— От студентов до старой крови.

Дед присвистнул. Бельмастый глаз описал полный круг и уставился куда-то мне за левое плечо.

— Серьёзно гуляете. Ладно, — он нырнул под прилавок. — Кой чё найдется.

На прилавке начали появляться коробки. Дед двигался с неожиданной скоростью, и через минуту передо мной лежала выставка советского детства: значки, монеты, жетоны, талончики.

— Начнём с классики, — дед выложил горсть октябрятских звёздочек с кудрявым Лениным. — Идеологический щит. Мелкая шваль, тени всякие, порождения хаоса они, порядка боятся. А Ильич — это тебе не хухры-мухры, это образ, заряженный верой миллионов в Порядок и Систему. Жжёт нечисть не хуже святой воды. Приколи на изнанку воротника и ходи спокойно.

— Серьёзно? Ленин против нечисти? — я приподнял бровь.

— А ты думал. Семьдесят лет триста миллионов человек в него верили, куда ж такой заряд денется. Плюс Ильича на Изнанке многие просто уважают, из старших. Правда, — дед поднял палец, — некоторые за коммунизм могут и голову оторвать. Идейные попадаются, контра, чтоб им… Так что светить не надо, носи скрытно.

Я взял звёздочку. Звёздочка как звёздочка, эмаль потёрта.

— Дальше, — дед высыпал монеты. — Пятнашки. Пятнадцать копеек, СССР. Валюта, расходник и проверочный инструмент в одном флаконе. У некоторых сущностей на них спрос, как у нумизматов на царское золото.

— Знаю, — кивнул я. — Один клиент яд ими проверяет.

Дед глянул на меня с интересом.

— Грамотный клиент. Так вот, мои пятнашки — особые. У них память сильная. Эта вот, — он поднял монету, — в кармане у машиниста метро тридцать лет отъездила. А эта в копилке лежала, которую при пожаре из дома вынесли первой, раньше документов. Много повидали. Эффект от таких в разы сильнее.

— А как я проверю, что она у машиниста ездила, а не у тебя в ящике пылилась?

— А никак, — честно ответил дед. — На доверии работаем.