Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 44

Я уснул мордой в свежий конспект. Чернила еще не высохли, и страница любезно проштамповала меня, как посылку. Довершали образ красные, воспаленные глаза, наследство вчерашнего сырого лука, которым я заедал Бездну.

В общем, из темного экрана на меня смотрел не демон Изнанки, а студент за сутки до зачета, и это, если честно, было пострашнее.

Намного.

Майор Гущин проследил за моим взглядом, посмотрел на раскрытый ноутбук, на блокнот с вмятиной от моей щеки, и его рука отлипла от кобуры. Плечи опустились, лицо вернулось в исходное состояние вселенской усталости.

— Студент, — выдохнул он с интонацией врача, ставящего диагноз. — А мне показалось… — он оборвал себя на полуслове. — Сессия?

— Зачет. Завтра. Логистика, — я почему-то начал строить предложение из одного слова, прямо как слесарь Гена. Возможно, это заразно.

Майор тяжело вздохнул и наконец-то медленно убрал руку от кобуры.

— Понимаю, — сказал он, хотя голос его всё ещё был напряжен. — У меня сын такой же был. Приезжаю ночью с суток, а он сидит на кухне, глаза как у окуня, и с чайником разговаривает. Про сопромат.

Гущин хмыкнул, но как-то скомкано, без улыбки. Его взгляд снова зацепился за мою исписанную щеку, и в глазах майора промелькнуло что-то очень тяжелое.

— А мне ведь на секунду показалось… — он замялся, пожевав губы. — Показалось, что у тебя там…

Он резко оборвал сам себя и мотнул головой, словно сбрасывая наваждение.

Что ему там показалось? Второй раз уже упоминает.

— Бред. Тень так легла. Извини, парень. Просто у нас тут в Чернопрудово иногда насмотришься на таких… кхм… кадров, что рефлекс срабатывает: сперва за табельное хватаешься, а потом уже зачетку проверяешь.

Гущин откашлялся, возвращая себе казенный тон:

— Иди умойся, предел функции. Я подожду, последний вопрос к тебе остался.

Умыться означало уйти в подсобку и оставить майора одного в зале. В зале, где под прилавком сидит накрытая тряпкой отрубленная голова с уголовным прошлым, которое она сама не помнит. Расклад так себе.

— Да я тут, у кассы, — я нырнул за прилавок, стараясь не смотреть вниз, где под тряпкой затаился Толик. — У меня влажные салфетки, привычка. Продавец должен выглядеть опрятно, инструкция.

Салфетки, кстати, были те самые, советские, из 1983 года, подарок Рейвера. Пахли они почему-то земляникой и немного эпохой. Я тер щеку и следил за майором поверх прилавка, как сурикат за шакалом.

Гущин тем временем пристроил папку на прилавок и полистал бумаги.

— Значит так, Кротов. Вопрос второй, уже не про вывеску. Тебе знакомы граждане Смирнов Иван, Гусев Алексей и Иванов Андрей?

Я честно поскреб память. Смирнов, Гусев, Иванов. Звучало как задачка по теории вероятностей, три самые популярные фамилии страны.

— Нет. Не припоминаю.

— А так? — майор выложил на прилавок три распечатки.

С бумаги на меня глянули три до боли знакомые физиономии. Коренастый с золотой цепью и взглядом человека, который со школы никому не верит. Тощий, с крысиными глазками, снятый явно на чей-то паспорт против воли. И третий, обычный крепкий пацан с наглой ухмылкой, еще не седой.

Болт. Шмыга. Дрон.

Внутренний бухгалтер сделал сальто и рассыпал ведомости. Ну еще бы я их не запомнил. Мы вместе держали оборону против теней, я спасал их из тумана, а на рассвете получил от них шваброй по затылку в благодарность. Шрам под волосами до сих пор чесался к дождю.

— А, эти, — сказал я вслух, тщательно дозируя правду. — Эти заходили. Ночью, пару недель назад. В непогоду.

— Рассказывай.

Я включил режим свидетеля: говорить правду, только правду, но не всю правду и в удобной комплектации.

— Ломились в магазин, вели себя агрессивно. Угрожали, требовали открыть. Один махал монтировкой. Я заперся, вызывать никого не стал, честно говоря, побоялся. Под утро они ушли.

Каждое слово — чистая правда. Ломились? Ломились. Угрожали? Еще как. Ушли под утро? Ушли, сверкая пятками, после того как я навел на них сканер штрих-кодов и голосом автоответчика зачитал фейковый карательный протокол. Но эти детали проходили по категории «не спрашивали — не отвечаю».

— Заперся, значит, — майор что-то черкнул в папке. — Разумно. А после той ночи видел их?

— Нет. Как отрезало.

— Вот именно, Кротов. Как отрезало, — Гущин потер переносицу и вдруг посмотрел на меня уже без казенщины, устало и по-человечески. — Смирнов и Гусев пропали. С концами. Дома не появлялись, телефоны молчат. Нашли только в гаражах за пустырем… цепь золотую Смирнова. И куртку Гусева. Куртка, Кротов, разорвана в клочья. Криминалисты говорят: стая бродячих собак. Кровь на месте есть, а тел нет. Утащили, что ли…

Он помолчал.

— И знаешь, что странно? Вся земля вокруг усыпана обрывками скотча. Упаковочного, серого. Мотками целыми. Будто эти придурки там посреди ночи коробки клеили.

Скотч.

Внутри меня щелкнуло, как терминал при пробитии чека. Марина. Та ночь, дождь, ее сбивчивый рассказ: как эти трое поймали дворовую собаку, замотали скотчем, живую, и продали какому-то жуткому типу в черном. Как она пригрозила им полицией и они погнались за ней через пустырь.

Собака, замотанная скотчем. А теперь скотч валяется вокруг того места, где от двух здоровых лбов остались цепочка и лоскуты.

Карма в этом районе работала оперативнее почты. Или… от них просто избавились. Свидетели той сделки с типом в черном, живые, болтливые, тупые свидетели. Такие долго не хранятся.

Обе версии мне активно не нравились, потому что по обеим выходило, что тип в черном ходит где-то рядом и прибирает хвосты.

— Собаки, значит, — сказал я нейтрально.

— Собаки, — согласился майор с тем особым выражением, с каким люди соглашаются с официальной версией. — У нас в районе, Кротов, очень талантливые собаки. Некоторые, судя по отчетам за последние годы, умеют открывать двери и выкручивать лампочки… Ладно. Теперь третий. Иванов.

— Тоже собаки?

— Иванов живой, — майор поморщился. — Условно. Нашли его через два дня в луже возле теплотрассы. Седой как лунь, а по паспорту двадцать лет. Рассудком поехал полностью, сейчас в ПНД лежит, под галоперидолом. И главное, бормочет, не переставая. Знаешь что?

— Что?

Гущин сверился с бумагой и зачитал с выражением, с каким читают чужой бред, который зачем-то пришлось запротоколировать:

— «Пакет нужен?». «Оплата по QR-коду». «Акция два по цене одного». И, цитирую дословно: «Галя, у нас отмена реальности», — он поднял на меня глаза. — Вы же тут рядом работаете, Кротов. Он у вас кассиром не подрабатывал, случайно?

Меня прошибло холодным потом, ровной волной от затылка до поясницы.

Потому что я вспомнил. Ту ночь, багровый туман, щупальце, которое утянуло Дрона во мрак, и как я вытаскивал его, поливая тьму хлоркой. Дрон уже тогда, сразу после тумана, сидел в углу и монотонно бубнил ценники. Мы решили, отойдет.

Не отошел.

И самое поганое, я, кажется, понимал механику. Туман жрет рассудок, а мозг цепляется за что-нибудь простое, ритмичное, знакомое. Я в такие моменты прячусь за ритейл: пробей, посчитай, предложи пакет. У меня для этого есть Терминал, шкала психоустойчивости и кот-антидепрессант. А у Дрона не было ничего, кроме подслушанных за ночь моих фразочек. Мозг сгорел, а кассовая оболочка осталась и теперь крутится вхолостую, как вывеска без магазина.

Получается, парень свихнулся, разговаривая моими словами. Так себе ощущение, скажу я вам. Как будто твой голос угнали и разбили.

— Нет, — сказал я ровно. — Не подрабатывал. У нас вакансия открыта, кстати, если в ПНД есть кто со справкой о вменяемости, пусть заходят.

— Юморист, — без осуждения констатировал майор. — Все студенты юмористы, пока повестка не придет.

Он закрыл папку, помассировал глаза и вдруг полез в карман куртки.

— Заболтался я с тобой, сахар упал. Будешь?

На его ладони лежал леденец. В желтой обертке.

Желтой. Ярко-желтой, как дорожная разметка, как крышка доширака, как всё, что я сегодня внес в расстрельные списки.