Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ) - "Архимаг" - Страница 43

— Толик, не мешай. У меня завтра зачет по логистике.

— Логистика это чё, про грузы?

— Про грузы, маршруты и оптимизацию поставок.

— Так это ж моя тема! — банка аж подпрыгнула, рассол плеснул под крышку. — Я десять лет грузчиком! Спрашивай, братуха, я тебе всю логистику разложу!

— Ладно. Вопрос из методички: как оптимизировать маршрут доставки при множественных точках разгрузки?

— Значит так, — Толик сделал важное лицо, насколько это возможно в трехлитровой банке. — Первое: едешь сначала туда, где наливают. Второе: тяжелое вниз, себе полегче. Третье: если кладовщик Михалыч, приезжай после обеда, до обеда он зверь.

— Гениально. Севастьянов будет в восторге.

— А то. С тебя пиво в рассол.

Как ни странно, ботать под бормотание Толика оказалось даже уютно. Он комментировал каждую тему из методички своими байками: про то, как они везли рояль на девятый этаж без лифта («вот это, Денчик, была логистика, а у тебя тут картинки»), про то, как Михалыч потерял целую фуру гречки («нашли через год, она в тупике стояла, проросла»).

Формулы расчета страхового запаса плыли перед глазами. Ночная Бездна, барахолка, клуб, квас, сутки на нервах, и вот уже строчки методички стали склеиваться в одну серую полосу, теплую, как одеяло.

«Коэффициент оборачиваемости запасов рассчитывается как отношение…»

Отношение у меня к нему было сложное.

«…себестоимости к среднему…»

Среднему. Среднему по Бездне. Интересно, сдает ли Бездна отчетность…

Голова опустилась на блокнот сама, без согласования с руководством.

…Проснулся я от стука.

Резко, рывком, как умею. Щека прилипла к странице с формулами, за рольставнями синели ранние сумерки, чай остыл в стакане до состояния судебного доказательства. Сколько я продрых? Часы показывали начало шестого. Отлично, минус пара часов из жизни.

Стук повторился. Кто-то стучал в дверь магазина, настойчиво, костяшками, с равными интервалами человека, который никуда не торопится.

— Денчик, там ломятся, — сообщил Толик громким шепотом, который был слышен, наверное, на улице. — Может, покупатель?

— Там табличка «закрыто» размером с твою банку.

— Так покупатель же. Они не читают. Я вон тоже никогда не читал. Один раз прочитал этикетку и что? Оказалось, стеклоомыватель. Лучше б не читал.

Раздражение поднялось во мне теплой волной. Ну что за люди. Кассир имеет право на выходной или нет? Вот найдет Директор второго сотрудника, тогда и стучите хоть круглосуточно, а сейчас у меня законный сон на конспектах.

Стук не прекращался. Терпеливый, ровный, вежливый даже. И вот эта вежливость мне не понравилась больше всего. Аномалии днем не ходят, покупатели стучат злее и сдаются быстрее.

Я поднялся, глянул в сторону двери и через армированное стекло разглядел силуэт.

Человек. В форме.

— Толик, — сказал я тихо. — Операция «Тишина». Ты банка с помидорами. Молчишь, не булькаешь, укроп не жуешь.

— А чё та…

— Полиция.

— Понял, — Толик мгновенно посерьезнел, глаза его округлились. — Слышь, если спросят про меня, я тут не живу, я в гостях. И это, Денчик… я в розыске не значусь? А то я не помню.

Прекрасный вопрос от отрубленной головы. Я переставил банку под прилавок, развернул лицом к стенке и накрыл сверху тряпкой для верности. Из-под тряпки донеслось обиженное бульканье, но тихое, дисциплинированное.

Котя наблюдал за маневрами из коробки с видом начальника, который делегировал и не вмешивается.

Я пригладил волосы, придал лицу выражение «простой честный продавец устал, но рад помочь» и пошел открывать.

За дверью стоял мужик лет пятидесяти в форме и мятой куртке, по которой морось расползлась темными пятнами. Усталое лицо с обвисшими щеками, папка под мышкой, фуражка в руке. Пахло от него дешевыми сигаретами и мокрым драпом, запах отдела полиции из моего курьерского прошлого, когда я возил туда пиццу.

Он поднял удостоверение. Красная корочка, фото, печать.

Я вчитался, как учили: майор, участковый уполномоченный, Пётр Ильич Гущин. Фотография совпадала с оригиналом с поправкой на десять лет и утраченные иллюзии.

— Участковый уполномоченный, майор Гущин, — сипло представился он. — Разрешите войти? Разговор на пять минут. По двум вопросикам.

По-хорошему, мог бы и не пускать. Но участковый, который ходит по точке кругами и что-то подозревает, хуже участкового, который зашел, поговорил и ушел довольный. Логистика отношений с органами, тема не из методички, но жизненно важная.

— Конечно, проходите, — я отступил, пропуская его. — Денис. Кротов. Продавец, я тут работаю.

— Вижу, что работаешь, — он шагнул внутрь, стряхнул фуражку от мороси и осмотрелся тем особым взглядом, которым участковые осматривают всё: без интереса, но с полной описью. — Табличка «закрыто», а свет горит. Непорядок или пересменка?

— Выходной. Готовлюсь к зачету, я студент.

— Студент, — повторил он так, будто это диагноз, с которым можно жить. — Ну хоть не самозанятый, и на том спасибо.

Он прошел на середину зала, окинул взглядом стеллажи. Внутри у меня работал калькулятор рисков: Толик под прилавком молчит, Нижний ящик заперт, ложка-обсидиан в подсобке, квас… квас тоже заперт. С виду обычный ларек, придраться не к чему, если не знать, куда смотреть.

— Собственно, вопросик первый, — майор раскрыл папку, полистал. — На вас жалобы от жильцов дома напротив. Вывеска у вас мигает. Буква «о» моргает, цифра гаснет. Гражданка Быкова из сорок второй квартиры пишет, что это «световой террор» и что вывеска ей… — он сверился с бумагой, — «подает знаки». Третье заявление за месяц.

Я мысленно выдохнул. Вывеска. Всего лишь вывеска. Гражданка Быкова, дай бог вам здоровья, вы даже не представляете, насколько вы правы насчет знаков, но по бумагам это просто неисправный неон.

— Передам владельцу, — кивнул я. — Он у нас на связи дистанционно, но реагирует быстро. Электрика вызовем на неделе.

— Вот и славно. Ты мне только расписочку черкни, что уведомлен. А то у меня еще семь адресов, а машина одна и та в ремонте…

Он поднял взгляд от папки. И замолчал.

На полуслове. С открытым ртом.

Секунду майор Гущин смотрел на меня, и я видел, как усталое, ко всему привычное лицо человека, который тридцать лет разбирал соседские войны и пьяные дебоши, медленно меняется. Обвисшие щеки словно подтянулись. Глаза расширились. А рука, правая рука, поползла вниз, к кобуре.

Медленно и плавно, как учат на стрельбище, чтобы не спровоцировать.

— Молодой человек, — голос его сел до хрипа, до того самого хриплого регистра, которым говорят «всем оставаться на местах». — А что это… что у вас… с лицом?

Внутри меня всё остановилось, как касса при отключении света.

С лицом. Что с лицом? Мысли понеслись перебором, скоростным, как пересчет выручки: кожа посерела, как у Рейвера? Побочка от кваса проявилась с задержкой? Что-то открылось на щеке, чего там утром не было? Или изо рта идет дым, а я не чувствую, потому что он мой?

Толик под прилавком молчал. Котя в коробке не шипел. Ни один датчик тревоги не сработал, а участковый тянулся к табельному, глядя мне в лицо так, будто у меня там открылся филиал Изнанки.

Медленно, очень медленно, не делая резких движений, я поднял руку и коснулся щеки.

Кожа как кожа. Теплая, гладкая, щетина двухдневная. Нос на месте. Третий глаз на скуле не прощупывался. Вроде бы.

«Вроде бы» в моей новой жизни стоило дешевле чека без печати.

Зеркала в зале не было. Зато на прилавке, экраном вверх, лежал мой смартфон, черный, погасший, глянцевый. Полсекунды на то, чтобы скосить глаза и поймать в темном стекле собственное отражение.

Я скосил.

В черном стекле смартфона отразилась морда лица. Моего лица.

Никакой серой кожи. Ни третьего глаза, ни клыков, ни дыма из ноздрей. Зато на левой щеке синела отпечатанная шариковой ручкой формула, на лбу красовался интеграл, а через весь подбородок шла крупная зеркальная надпись: «ПРЕДЕЛ ФУНКЦИИ».