Злая омела (ЛП) - Эш Розелин - Страница 9

— Ты ошибаешься. — Я настаиваю. — Они бы никогда...

— Это еще не все, — обрывает меня Стейси. — Переверни.

Я снова качаю головой. Я не хочу видеть. Но Стейси не оставляет мне выбора. Она наклоняется и делает сальто для меня. На первой фотографии изображен пожилой мужчина, стоящий на коленях и смотрящий в дуло пистолета. Изображение зернистое, вероятно, взято с камер наблюдения, но я знаю человека, держащего пистолет.

Я поцеловала его прошлой ночью. Мы обнимались. И я хотела большего. Гораздо больше.

На следующем снимке пожилой мужчина лежит на спине, окруженный лужей собственной крови. Мертв. Казнен.

Далее следуют другие фотографии, каждая более жестокая, с участием Рафаэля, Майкла и Максимо. Я пытаюсь сопоставить эти образы хладнокровных убийц с мальчиками, которых я когда-то знала, но не могу. Я не могу. Я не могу.

Папка выскальзывает из моих онемевших пальцев, рассыпая ужасное содержимое по полу. Мои руки взлетают к ушам, сильно сжимая их, как будто я могу каким-то образом отгородиться от какофонии мыслей, орущих в моем черепе. Это бессмысленно, я знаю. Это никогда не срабатывает — и никогда не сработает. Но от старых привычек трудно избавиться.

Огромным усилием я заставляю себя убрать руки от ушей, точно так, как мне внушал мой терапевт. Сохраняй контроль. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на подсчете своих вдохов.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Медленно и размеренно.

Когда я наконец открываю глаза, Стейси одобрительно кивает мне. — Хорошая работа, Эмили. Ты делаешь успехи. — Затем она слегка наклоняет голову. — Но ты все еще борешься с зрительным контактом, да?

Горький смешок вырывается из моего горла. Зрительный контакт. Точно. Из всего, что она выбирает, чтобы сосредоточиться на этом? Но я сдерживаюсь. — Да. Это хуже всего, — бормочу я, сжимая руки в кулаки.

От пристального взгляда людей у меня мурашки по коже, а глаза горят. Они называют это симптомом моего состояния. Например, желание заткнуть уши или бесконечный цикл повторяющихся мыслей. Знание точно не облегчает работу с этим. Конечно, я поборола некоторые привычки, но проблема с глазами... Это все еще проигранная битва.

— Я пытаюсь, — чувствую необходимость добавить я.

— Это все, что имеет значение, — говорит она с теплой, ободряющей улыбкой, всегда такая поддерживающая. Но ее поддержка горько-сладкая. Это всегда заставляет меня задуматься, что бы мой отец подумал обо мне сейчас. Его нет уже шесть лет, и без него я бы не встретила Стейси.

Мой взгляд падает на фотографии на полу, и все всплывает в памяти — мертвые люди, лужи крови, зернистые кадры с камер наблюдения. Рафаэль… Я с трудом сглатываю, мой желудок скручивает.

Когда я снова поднимаю взгляд, улыбка Стейси исчезает, ее лицо снова становится серьезным. — Я знаю, ты не хочешь в это верить, но подумай об этом. Рафаэль приходил к тебе вчера вечером. В ту же ночь, когда ты вернулась в город. Как он мог знать, если не был связан с подпольем?

Как она… Нет, конечно, она знает. Стейси знает все. Но насколько?

Черт.

Я сглатываю, до меня доходят ее слова. Я знаю, что он искал меня годами. Но я думала, что меня спрятали. Конфиденциальность, которую обещала Стейси, защищена. Если он наконец нашел меня,.. это потому, что она позволила ему. Потому что она хочет использовать меня, чтобы добраться до него.

Горький привкус остается у меня во рту, пока я борюсь с мыслями, крутящимися в моей голове. — Почему я? Я все еще новичок. Вы могли бы послать для прикрытия этой миссии кого-нибудь другого — кого-нибудь с большим опытом.

— Никто другой не подойдет, — возражает Стейси твердым голосом. — Будет легче, если будешь ты. Ты не вызовешь особых подозрений, и Ночные тени с большей вероятностью впустят тебя, чем совершенно незнакомого человека.

Ночные тени. От названия у меня по спине пробегает холодок. Я качаю головой, цепляясь за последние обрывки своего отрицания. — Я не знаю обо всем остальном, Стейси, но я точно знаю, что Рафаэль и другие парни никогда бы не причинили вреда детям. Никогда. — Не после того, как они рисковали своими жизнями, чтобы спасти меня, когда я была для них всего лишь незнакомкой.

Она вздыхает, ее плечи слегка поникли. — Твоя миссия проста, Эмили. Тебе не нужно предпринимать ничего радикального. Просто держись поближе к этому человеку и наблюдай за ним. Ты думаешь, Рафаэль Моретти не виноват в смерти этих детей? Докажи это.

Я проглатываю комок в горле и медленно поднимаюсь со стула. Это мое первое задание, и об этом просит Стейси. Я не могу сказать «нет». Я не могу сказать «нет».

— Я докажу это, — клянусь я, покидая ее кабинет.

Мир за пределами офиса Стейси расплывается. Все волнение, которое я испытывала, входя в это здание, теперь полностью улетучилось. Я рассеянно ловлю такси, бормоча свой адрес, опускаясь на заднее сиденье. Моя голова прислоняется к окну, холодное стекло прижимает меня к земле, но это бесполезно. Мои мысли выходят из-под контроля.

Рафаэль помог мне много лет назад... Спас меня. Они все помогли. Может быть, сейчас моя очередь помочь им. Я вздрагиваю, отключая ту часть моего мозга, которая начинает прокручивать события, произошедшие той темной ночью. Нет. Нет. Нет. Я не могу вернуться туда. Не сейчас.

Вместо этого я позволяю себе утонуть в более свежих воспоминаниях — тепле Рафаэля, его поддразниваниях, его поцелуях. Я вздыхаю, обнимая их.

Не скрою, я всегда была по-дурацки влюблена в него, но я никогда не смела думать, что он чувствует то же самое. Он всегда казался немного... недовольным. Даже после того, как мы все вместе сбежали, целый год втискиваясь в ту крошечную студию. Его поддразнивания были безжалостными, особенно когда рядом были другие. Поэтому я похоронила свои чувства, убежденная, что они были не чем иным, как детской фантазией.

Теперь беспокойство пронзает меня насквозь. Он определенно собирается снова протянуть мне руку. Что, если он возненавидит меня за то, что я должна сделать? Он не может узнать. Он не может.

Рывок такси к остановке вырывает меня из моих запутанных мыслей, и я удивленно моргаю, обнаружив, что мы припаркованы перед моей квартирой на Манхэттене. Нетерпеливый взгляд водителя побуждает меня повозиться с платой за проезд. Игнорируя его раздраженное фырканье, я выбираюсь наружу, плотнее кутаясь в куртку от пронизывающего холода, мое дыхание превращается в морозные облачка, когда я бегу трусцой ко входу.

В вестибюле я быстро киваю швейцару, благодарная за тепло, которое проникает в мои кости. Это место похоже на убежище от холода снаружи. Двери лифта с тихим звоном открываются, и я нажимаю кнопку третьего этажа, наконец позволяя своим плечам расслабиться.

Но по мере того, как лифт поднимается, растут и мои тревоги. Что, черт возьми, мне делать? Как, черт возьми, я собираюсь заставить Рафаэля открыться мне? Как я докажу его невиновность? Потому что он невиновен — по крайней мере, в причинении вреда детям. Он должен быть невиновен. Неважно, кем он сейчас является, я знаю это как свои пять пальцев. Рафаэль никогда не переступил бы эту черту. Когда-то мы были детьми. Он не был таким жестоким.

Лифт снова звонит, подъезжая к моему этажу, и двери открываются в тихий пустой коридор. Я единственная на этом этаже, хотя здесь две квартиры. Обе принадлежат бюро, но в настоящее время я здесь единственный обитатель. Мне повезло.

На полпути по коридору я замираю на полушаге. Что-то привлекает мой взгляд. Мое тело напрягается, а рука рефлекторно тянется к кобуре на бедре. На полу перед моей дверью что-то лежит.

Я не двигаюсь. Ноги отказывают. Так что я просто стою там, не сводя глаз с этого места, сердце колотится так, словно пытается послать предупреждающий сигнал. Мои глаза обшаривают коридор, каждый нерв теперь напряжен от настороженности. Он пуст. Или, по крайней мере, кажется пустым.