Господин следователь 16 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 6

Вот, как всегда. Пока мы с Петром Аркадьевичем о всякой ерунде толковали, произошла масштабная катастрофа — у меня пироженку стырили.

— Ну и…? — кивнул я на пустую тарелку. — И кто ты после этого? Ладно, дома скажу.

Называть вещи своими именами — то есть, фрейлину императрицы назвать козлушкой в присутствии посторонних неприлично. Впрочем, она и сама знает.

— Ваня, прости, я вас заслушалась, и не заметила, как все съела, — хмыкнула Анька. — Но ты не волнуйся, я еще одно тебе закажу.

Анька махнула рукой, подзывая официанта.

— Нам еще одно кремовое пирожное. Нет, лучше два.

Я укоризненно посмотрел на Аньку — опять станет жаловаться на пузико, но промолчал.

Официант собрался уходить, но Столыпин его остановил:

— Братец, у вас ведь шампанское есть?

— Так точнос-с.

— Иван Александрович, не возражаете? — поинтересовался будущий премьер у меня. Я возражать не стал, а Петр Аркадьевич продолжил: — Лучше бы водки, но коли с нами дамы, то обойдемся шампанским.

— Петр, я согласен, что обойдемся шампанским, — улыбнулся я, протягивая руку Столыпину. — А водки мы с тобой как-нибудь потом выпьем.

Отвечая на мое рукопожатие, мой бывший, а может, теперь еще и будущий друг, растроганно ответил:

— Иван, обязательно. Спасибо тебе.

А я, улыбаясь, раздумывал — Анька шестнадцать, а пить-то ей уже можно? Не привлекут ли меня к ответственности за спаивание несовершеннолетней?

Ладно, у нас не двадцать первый век, а девятнадцатый и бокал шампанского для барышни разрешен.

Глава 3

Полезные советы

Мы велели извозчику сделать круг, проехав по Невскому на Васильевский остров, а уже оттуда к нам, через Литейный мост. Прокатимся малость, развеемся, пирожные утрясутся и запах шампанского выветрится, пусть Аня только и пригубила. Из-за запаха, конечно, это я парюсь, никто бы ничего не заметил, но мысль гложет, что девчочку-подростка спаиваю. Вернемся — получу от родителей нагоняй.

— Все-таки, странный ты человек, Иван Александрович, — задумчиво сказала Аня.

— А почему так официально? — удивился я.

— Официально, это я так, к слову пришлось. А странный, потому что готов прощать всех и каждого, — пояснила сестренка, просовывая свою руку сквозь мою и прижимаясь к плечу. — Конечно, Ваня, это не мое дело, но я бы на твоем месте Столыпина не простила. И что с того, что друг оказался врагом самодержавия? Разве это причина отказываться от друзей?

Аня на протяжении нашей беседы с четой Столыпиных вела себя сдержанно. Обычно она любит задавать вопросы, а тут помалкивала, только пироженки трескала. Показалось мне или нет, что она даже не стала чокаться с Петром Аркадьевичем, сделав вид, что не смогла дотянуться? Нет, не показалось. Анька, в некоторых делах, более жесткая, чем я. Понятно, с одной стороны подростковый максимализм — сплеча, и наотмашь, с другой, Аня считает, что верить человеку можно лишь один раз. Тот, кто подвел однажды, подведет и во второй раз.

В принципе, я с сестренкой согласен. Но здесь имеется некая деталь. Как объяснить, что на самом-то деле я ничего не помню? Да и откуда помнить о том, что случилось не со мной? Для меня Петр Аркадьевич абсолютно чужой человек, который отчего-то считает себя моим другом, да еще и переживает за свое поведение. Я же пытаюсь рассуждать чисто рационально — Столыпин, возможно, не сделает в этой реальности той карьеры, которая ему выпадет в моей истории, но каких-то высот достигнет. А мне толковые люди, способные поменять ход событий (легонечко, без крутых поворотов) очень нужны.

Анька продолжала капать на мозги.

— Как ты считаешь, случись такое в Череповце, Василий Яковлевич бы от тебя отказался?

— Если бы Василий узнал, что я против царя пошел, запросто, — хмыкнул я. — Для нашего с тобой друга изменить государю, все равно, что изменить родине.

Мой друг Василий Абрютин офицер, пусть и отставной, а для таких присяга государю превыше всего. И он прав.

Сестренка слегка смутилась, потом принялась разъяснять:

— Нет, Ваня, я немножечко не про то. С той прокламацией, да с доносом, там же дело темное было, верно? Я ж помню встречу с Завьяловым, и все остальное…

Я покивал, а Анька продолжила:

— Вот ты скажи — про тебя еще заведомо ничего неизвестно, а твой друг бы тебя во враги отечества определил? А как же хваленая презумпция невиновности?

Понятно, что Абрютин был бы уверен во мне до конца, а тех, кто ему слухи принес бы или сплетни… В Городской управе, где расположена канцелярия исправника, крыльцо высокое, а с учетом того, кабинет Василия на втором этаже, так еще и лестница крутая. Опять-таки, не забуду, как Василий был готов ради меня отдать последние деньги, и дом продать. А еще был уверен, что Вера его поддержит. Но Абрютин, он офицер, а вот Столыпин-то просто студент. Был, по крайней мере.

Вместо того, чтобы сразу ответить, кивнул на спину кучера, на которой виднелся номер «2021». А ведь это год, из которого я попал в эту реальность. Это что-нибудь означает? Думаю, только то, что извозчик «легальный», имеющий свой собственный номер на извозчичьей бирже, а параллельно еще и подрабатывает на полицию. Искать тут какой-то символ не стану, глупо.

Уши извозчикам на то и даны, чтобы слушать. Впрочем, что он такого крамольного может услыхать? Да ничего этакого.

— Аня, мне кажется, дело-то тут не только во мне, а еще и в том, чем сам Петр Аркадьевич в ту пору занимался, — миролюбиво сказал я, потом поправился: — Хотел сказать, чем он был занят в то время, когда меня в правонарушении обвинили.

Ишь ты, как я сформулировал! Так ведь юрист, блин. В чем я не прав? Любое преступление является правонарушением, просто оно тяжкое. А уж крамола и заговор против особы государя — тем паче.

— И чем это он был занят? Женился? — саркастически поинтересовалась Анька. — Его супруга, кстати, его предательство оправдывала. Впрочем, жена и должна во всем поддерживать мужа.

С этим я согласен. Да, а что в то время делал Петр Аркадьевич? Биографию Столыпина помню, пусть не в деталях, могу напутать с годами — справочника-то под рукой нет, не говоря уже о Википедиях. Так, дочка у них маленькая совсем, наверное, ей около годика. Значит, родилась она в прошлом, 1884-м году. Мои злоключения (соответственно, и злоключения Ивана Чернавского) начались в 1883-м году. Ага, сообразил.

Осторожно подбирая слова начал свой монолог, он же размышления вслух.

— Анечка, мне кажется, что в то время Столыпин попросту не думал ни о каком Иване Чернавском, Императрица тебе про Ольгу Борисовну что-нибудь говорила? — Аня только плечиками пожала, а я продолжил: — У Столыпиных семейная история очень похожа с историей нашей государыни и государя. Умер старший брат, у него осталась невеста, а невеста потом стала женой младшего брата. Только, у Петра Аркадьевича брат — если мне память не изменяет, звали его Михаилом, не от болезни умер, а на дуэли погиб. Как я слышал, перед смертью брат взял руки своей невесты и младшего брата, соединил их вместе, и завещал им любить друг друга.

— Если он был в состоянии соединить руки невесты и младшего брата, то Михаил Столыпин не погиб, а получил смертельное ранение, — уточнила медичка.

— Анька, не занудствуй, — попросил я. — Я сам помню, чем отличается тяжкое телесное повреждение, повлекшее смерть потерпевшего, от непосредственного убийства. Тут и статьи разные, и наказание будет вынесено другое, но сути-то оно не меняет. Ты же про Пушкина помнишь — мы говорим, убит Дантесом, но если юрист возьмется трактовать, то опять-таки получается тяжкое телесное с вытекающими последствиями…

— Кажется, поняла, — хмыкнула барышня. — Ты имеешь в виду, что в тот год, когда тебя папа Саша в ссылку в Череповец отправил, у Петра Аркадьевича были иные заботы, более важные?

Приятно иметь дело с умной девчонкой, хотя, иной раз, и страшновато становится. Все понимает, а соображает быстрее, нежели ей расскажешь.