Господин следователь 16 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 44

Так что, Ванновский в ближайший месяц будет занят, но я готов с дедушкой сражение переиграть, и проиграю с огромным удовольствием, но матушка назначила иную тренировку — танцевальную.

Но одного-единственного кавалера (он же тот самый оболтус, которого учат танцам) было мало, поэтому, Анька пригласила своих друзей — капитана Панпушко ( ну да, и чин получил, и орден свалился на грудь) и юнкера Владимира Ипатьева, недавно переведенного из пехотного училища в Михайловское артиллерийское. Семен (ну да, мы с ним не так давно на ты перешли), сказал, что юнкер очень талантлив, и что из него обязательно выйдет толк.

Насчет толка не знаю, но юнкер Владимир, кажется, запал на нашу Полинку и уже вовсю строит ей глазки. Ну, строит и строит, а Полина, вроде, особо не возражает, хотя совсем недавно вздыхала по Николиньке Бравлину, мы с Леной уже мысленно примеривали роль родственников. (Нет, ничего мы пока не примеривали. Шестнадцать лет девчонке — это несерьезно. Моей жене, когда мы познакомились, было целых семнадцать!), а Николай в последние два месяца носа не кажет. Верно, заучился. Но хоть записочки шлет, уже хорошо.

Странно, что на Полину запал уже второй э-э… учащийся военного учебного заведения, а вот Анька пока ни одного воздыхателя не нашла, а ведь красивая девчонка. Может, молодые люди побаиваются связываться с умными барышнями? Впрочем, не нашла воздыхателя, так и ладно. И мне спокойнее.

Матушке, имевшей некоторый опыт балов, захотелось устроить не просто репетицию, а тренировку, приближенную к боевой. Бал — это не только пары, вальсирующие (мазурчающие или полонезничающие?) на паркете. Это еще и сутолока, и неловкость движений, многолюдье, когда не только своей напарнице можно ноги отдавить, но еще и с другой парой невзначай столкнуться, и прочее, вроде разбитого носа какой-нибудь дамы. Да-да, и такое бывает. Кавалер размахнулся, и заехал в нос, а потом — скандал, и до дуэлей доходит. А еще слуги, снующие между пар, канделябры, на которых закреплены горящие свечи. Платьице, вспыхнувшее на какой-нибудь барышне — это не миф, а реальность.

Я ж говорю, что моя матушка — дочь генерала, и она знает, что на балах всякое бывает. К слову — сабли господа офицеры во время танцев отстегивают, я мог бы о том у матушки спросить, или вспомнить исторический анекдот, повествующий о том, как поручик Меншиков танцевал на ассамблее при шпаге, за что был бит государем Петром Алексеевичем…

За фортепиано усадили Людмилу, быстренько разбились на пары, в составе Анна-Семен, Полина — юнкер Владимир, и графы с графинями, старшие и младшие. Батюшка упирался, но на него и матушка насела, и Леночка уговаривала. Сдался.

И, началось. И танцевали, и партнерами менялись, и на танцы-то приглашали. А еще, для полноты эффекта, по гостиной хаотично ходили горничные Дуняша и Маша с подносами, заставленными бокалами с шампанским, а еще болтался камердинер Степан с канделябром.

И все прошло благополучно. Подносы не опрокинули, шлейфы у платьев не подпалили, но я устал так, как не уставал в том мире после тренировок. Пожалуй, здесь даже не физическая усталость, а моральная.

Но тренировки — дело хорошее, а работать все равно надо.

— Входите, — разрешил я, наблюдая, как в кабинет просачивается мужчина, отчего-то похожий на гимназиста — пухлые руки, в одной из которых была папка, подозрительно напоминающая уголовное дело, а в другой какой-то длинный сверток. А еще нежный румянец на щеках, наивное выражение лица, и глазки такие голубенькие. Вот только — этакий гимназист-переросток, на полголовы выше меня, и шире в плечах. И кто это ко мне пожаловал? Попробую догадаться.

— Вы, часом, не господин Сысоев из Сыскной полиции? — поинтересовался я.

— Так точно, Ваше Сиятельство, — скромно ответил посетитель.

— Ну, коли вы тот Сысоев, о котором мне Александр Алексеевич говорил, то проходите, присаживайтесь, станем уголовное дело до ума доводить, — кивнул я, а потом, подчиняясь правилам хорошего тона, поднялся из-за стола и протянул руку: — Давайте знакомиться. Мы с вами не при дворе, поэтому обращайтесь ко мне попросту — Иван Александрович. Про вас я знаю, что зовут Савелий, а по отчеству?

— Савелий Карпович, — ответил Сысоев, положив папку на стол. Пожал мне руку, но не спешил усесться на стул, а когда я в недоумении посмотрел на парня, сказал: — Мне, Иван Александрович, Его Превосходительство поручение дал — подарок вам вручить от имени Сыскной полиции.

То вам седло большое,

Ковер и телевизор

В подарок сразу врУчат,

А может быть, вручАт[2].

Агент Сысоев улыбнулся и принялся разворачивать сверток.

Нет, только не это! Как же… Шпага, а на лезвии гравировка: «Почтенному графу и надворному совѣтнику и кавалеру Чернавскому отъ Сыскной Полиціи. И. Путилинъ».

Я с Путилиным за все время службы ни разу не пересекался, имел дело либо с его помощником, либо с Казначеевым, а тут, на тебе. С чего это мне такой подарок? Или, это не мне лично, а сыну товарища министра? Типа — нельзя же в стороне оставаться, коли Чернавскому-младшему шпаги дарят.

А их дарили. И в огромном количестве.

За последнюю неделю мой дом и служебный кабинет начали превращаться в настоящий арсенал холодного оружия. Точно, что я готов вооружить целый взвод, еще чуть-чуть, и на роту хватит.

Шпаги мне присылали и частные лица, и организации, и учебные заведения. Одна из первых пришла от «старого» друга Петра Столыпина, вместе с записочкой: «Иван, прими от нас с женой. Гордимся!»

Потом прибыли шпаги от Дирекции императорских театров и от редакции «Нового времени»; от Российского Географического общества (я же не член общества?) и от дирекции Волжско-Камского банка; от министерства Просвещения и от коллегии адвокатов. Совсем неожиданно пришел клинок от… Святейшего Синода.

Восемь шпаг прислали компании гимназистов (с перечислением фамилий), четыре — студенты Санкт-Петербургского Императорского университета (с разных отделений).

Частные лица: актрисы Славина и Муравьева, журналист Ватсон и доктор Сидоров (не сразу и вспомнил, кто такой), а еще — наша собственная горничная Людмила. Для горничной подобный подарок влетает в месячное жалованье, но наша экс-педагог, особый случай. Еще пришла шпага от Эмилии Михайловны Литвиновой (в девичестве Литтенбрант), которая упомянула, что это подарок «племяннику от тетушки» и мне пришлось разъяснять родителям — что за родственница объявилась. Но, к моему удивлению, матушка вспомнила московских Литтенбрантов, сказав, что они и на самом деле кем-то доводятся Винклерам, стало быть, не так уж мы и наврали.

А были еще отдельные гимназисты и гимназистки, чьи фамилии даже нет смысла называть.

К концу недели в доме уже хранилось около сорока, если не больше, клинков самого разного фасона, образца и качества металла. Тут были и шпаги, и палаши, и даже тесак. Проконсультировался с дедом, и тот сказал, что такие носили наши пехотинцы (не для боя, а сугубо из хозяйственных соображений), а потом их передали полиции.

И это, как я думаю, еще не все. Сорок шпаг — это только из Петербурга, а ведь столичные газеты читают и в Москве, и в других городах. Что будет, если провинциальные поклонники сыщика Крепкогорского и следователя Чернавского тоже примутся отправлять мне в подарок клинки? И куда мне столько? Впрочем, пусть присылают. В крайнем случае, можно продать. Выпущу на Невский проспект Аньку с Полинкой, думаю, при их таланте и обаянии, весь товар разойдется часика за три.

Шучу. Дареное не продают, не передаривают, но куда мне оружие девать? Вот, пехотный тесак я передам будущему музею МВД.