Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 2

Неприятная…

А затем я понял, что это.

Песок!

В моём рту было много песка! Как и в носу… на лице… на зубах противно скрипело, и был такой привкус, как будто я жевал землю. Откашлялся, открыл глаза, но ничего не увидел.

Затем закрыл, снова открыл — темно… точнее, уже не совсем темно. Проморгался — и где-то слева появилась полоска света. Тусклого такого, жёлтого…

Попытался пошевелиться — и, на удивление, получилось! Руки, ноги — всё чувствовалось, всё на месте. Правда, на спину давило что-то тяжёлое. Не плита — доски, битый кирпич, куски штукатурки, щепа. Я упёрся ладонями, толкнул, вывернулся боком и сразу ударился плечом о железо. Больно. Но зато живой.

Только вот как?

Я лежал на спине и смотрел вверх. Потолок почти не было: над помещением зияла рваная дыра, а поперёк неё накосо висела балка. Один конец балки упёрся в стену, другой — в тяжёлую чугунную станину станка. Она и оставила под собой пустоту, узкий карман, в котором меня не раздавило.

Значит, бомба легла не прямо в здание. Где-то рядом — во двор или в соседний корпус. Ударной волной выбило окна, сорвало часть крыши, обрушило перекрытие.

Сквозь дыру виднелось небо. Серое, низкое, затянутое дымом. Не чёрное и звёздное, как я ожидал… Да и леса вокруг не было.

В следующий миг где-то вдалеке что-то грохнуло. Было, к слову, очень ощутимо. Земля подо мной дрогнула. Затем прозвучал ещё один взрыв, уже ближе… и от этого взрыва кое-что в моей голове переключилось. Мне вспомнилась…

«Вторая чеченская».

Это была первая осознанная мысль. Только вот как⁈ Опять? Этого быть не может!

Я же уволился в запас. Я же учитель. Я же в лесу, с пацанами, с шашлыками, с гранатой, которую я…

Я закрыл собой гранату.

Вспомнил…

Вспомнил, как лёг, как прижал, как успел подумать про внука и Костю. Я должен был умереть, это сто процентов. РГД-33 — оборонительная осколочная граната. Накрыть её собой — и не умереть? Бред полный.

Тогда что всё это? Загробный мир?

«Смешно».

Загробный мир, в котором трясёт землю и пахнет дымом?

Прозвучал ещё один взрыв, затем ещё и ещё… после послышалась стрельба — частая, сухая, винтовочная. И что-то тяжёлое, гудящее прямо в небе.

«Самолёты?»

Да, причём не один! Я прекрасно знал эти звуки! После армии всё это — летящие самолёты, стрельба, взрывы — въелось в подкорку, как припев песни, которую ненавидишь, но не можешь забыть.

Я сел, посмотрел на себя и хрипло протянул:

— Что за ё…

Мои руки были не моими — другими! Куда мельче, тоньше… средний палец на правой руке без шрама, который я получил в девяносто девятом. Грудь гораздо уже, чем была, да и худоба такая, когда рёбра торчат! А ещё на мне была чужая одежда — не та, в которой я выходил в лес!

На мне были штаны из грубой ткани, рубаха, ботинки…

Машинально я начал трогать своё лицо и…

— Твою мать!

Бывает же, ну, привык ты к своему лицу. К щетине там, к шрамам на бровях или к своему крупному носу. Но тут… всё было другое! Нос небольшой, шрамов нет, морда гладко выбритая!

Что за бред?

Я поднялся — меня тут же качнуло, и мне пришлось опереться о стену. Точнее, о то, что от неё осталось. Понимая, что меня явно не слабо так шибануло по мозгам, попытался понять, где же я нахожусь. Огляделся.

Я был в цеху. Большом, кирпичном, с остатками станков у стен, верстаками, погнутыми ободами и велосипедными рамами, торчащими из-под мусора. Один станок опрокинуло, другой — тот самый, чугунный, — держал на себе балку. Окон просто не было — выбило взрывной волной.

И самым хреновым было осознание: война!

Я помнил Чечню, помнил звуки, запахи, частоту ударов сердца, когда рядом рвётся. Но самое хреновое было то, что разумом я понимал: этого не может быть!

И тогда пришло новое осознание, причём не моё! Совершенно чужое!

Я не Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ из дома-интерната под Гродно. Нет!

У меня было другое имя… Станислав. Станислав Ковальчик. Девятнадцать лет. Гродно.

И это «знание» было очень непонятным, как будто… меня подменили, что ли. Не было никакой бывшей жены, никакого интерната, пацанов, дочери…

Было иное: город у Немана. Улица Тельмана, дом семнадцать. Старая деревянная хата с низким крыльцом, сенями и сараем во дворе. В прошлом году умерла бабушка Ядвига, которая всегда ругалась, когда хлопали калиткой и таскали грязь в сени. Дед Фёдор — бывший линейный машинист паровоза, теперь машинист-инструктор при депо; спина у него болела постоянно, зато паровоз он понимал по одному вздоху котла.

Чужие мысли ударили в голову не словами даже — картинками.

И девочка.

Зося.

Девять лет. Тонкие косички, содранная коленка, котёнок за пазухой и привычка хватать брата за рукав, когда во дворе начинали ругаться взрослые. Младшая сестра Станислава. Не моя — и всё же память тела отозвалась так, что у меня сжало горло.

А ещё я знал, что сегодня — двадцать второе июня. Тысяча девятьсот сорок первый год.

Первый день войны. Утром немцы бомбили город.

Дед Фёдор ходил на станцию ещё затемно, а теперь, пока они собирали вещи, Станислав должен был был показаться начальнику деда — Ивану Максимову, диспетчеру станции.

Дед выбил ему место при железной дороге: сначала подсобником, потом — как получится. Работа. Пайка. Бронь.

Бронь.

Слово всплыло само. Железнодорожников не должны были сразу забрать. Железнодорожники были нужны.

— Нет, не я… — прошептал я. — Станислав должен был…

Но Станислав никуда не дошёл. Когда начались взрывы, он побежал к бывшему велозаводу «Неман» — туда, где ещё недавно делали велосипеды и мотоциклы, а теперь, после национализации, стояли мастерские. Кирпичный корпус казался крепче деревянных домов: спрячешься в цеху — переждёшь налёт и дальше — к станции. А потом — удар, стекло, пыль, потолок, темнота.

Я сидел на битом кирпиче и смотрел на свои руки. Это были не мои руки, а руки юноши, который ещё ничего не успел. Который должен был сегодня попасть на станцию. Который должен был вернуться домой за Зосей. Который должен был сказать деду, что надо уходить.

И я…

Я — Станислав Ковальчик. И одновременно я — Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ, уволенный в запас лейтенант, который умер в лесу под Гродно, накрыв собой гранату и спасая пацанов, которые хотели просто доесть шашлык.

Не было времени на безумие. Не было времени на истерику, слёзы или крик. Потому что рядом звучали новые взрывы. Здание вздрагивало, с потолка сыпалась пыль, а где-то совсем близко кричала женщина.

Потом сверху снова налетел моторный вой. Близко, слишком близко. По улице хлестнула пулемётная очередь: не с земли — с неба. В выбитое окно брызнула кирпичная крошка, где-то снаружи снова закричала женщина.

Следом ударил взрыв. Глухой, тяжёлый, будто город снизу поддели ломом.

Немцы.

Ещё не обязательно на этой улице. Но уже здесь — в небе, в дыму, в каждом новом ударе.

Я знал, что будет дальше. Не до деталей, нет. Но достаточно: Гродно падёт быстро. Потом будут оккупация, расстрелы, облавы, партизаны, лес, болота и голод. В учебниках это было строками. В документальных фильмах — чужими голосами. А сейчас это пахло дымом, горячей пылью и кровью из разбитой губы.

И где-то там, на улице Тельмана, в доме семнадцать, была девятилетняя Зося.

Сестра. Не моя. Или моя⁈

— Так…

Не с первого раза, но всё же получилось устоять на ногах. Голова гудела, в ушах звенело, а левое плечо предательски ныло. Видимо, ушиб… когда Станислав падал. Отряхнулся, потёр лицо и направился к выходу — к пролому в стене, где был свет… был дым… и где шла война.

Улица была адом.

Горящие дома — справа, слева, в конце переулка. Чёрный дым столбом, и в нём — искры, клочья чего-то, обгоревшие куски. Увиденное сильно давило на мозги: я опять вспомнил Чечню и от души выругался. Причём чужим голосом — мальчишеским, без хрипотцы и жёсткости в голосе!