Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 1

Диверсант. Том 1

Глава 1

Один… два… три… семь… восемь.

Я пересчитал пацанов машинально, ещё не понимая, что именно меня кольнуло. Взгляд скользнул по поляне — костёр горел ровно, почти без дыма: июньская берёза горела просто отлично, и я специально набрал именно её. От огня пахло горьковатым дымком и жжёным жиром: кто-то из пацанов умудрился капнуть салом на угли.

Вроде всё было как надо… ночь, выпускной, лес, десять почти взрослых оболтусов, которым завтра… вернее, уже сегодня не надо было вставать по расписанию интерната.

Только у костра их было восемь.

Лёха с Костей отошли минуту назад — то ли за хворостом, то ли просто к овражку, взрослые уже, не привяжешь. Но минута почему-то тянулась слишком долго.

— Семён Семёныч, а вы пробовали арбузный сок с копчёной колбасой? — Пашка Орлов сидел на корточках у огня, покручивая в руке шампур с шашлыком.

Лицо у него было такое деловое, будто он не выпускник, а шеф-повар в дорогом ресторане. Важный пацан. Очень важный.

— Нет, Пашка, не пробовал, — я улыбнулся. — И тебе не советую. Звучит отвратительно.

— А я пробовал, — влез Димка Сычёв. — Шикарный вкус!

— Ты мороженое с пельменями ел, — парировал Пашка. — У тебя вообще со вкусом беда!

Пацаны засмеялись. Тихо так, как смеются люди, которым завтра некуда спешить. Дети рядом со мной жили в доме-интернате… Десять пацанов, которым я четыре года пытался объяснить, что такое безопасность жизни. Они объяснения съедали, а сами жили так, будто безопасность — это ругательство.

Я смотрел на них и думал, что тридцать пять лет назад был точно таким же. Та же походная посадка, то же неумение сидеть на месте, то же ощущение, что жизнь длинная и всё успеется. Только у меня это ощущение прошло быстро. Чечня научила.

А у них войны не было.

И слава богу.

— Семён Семёныч, — Женя Лапшин подсел ближе.

Он был самым тихим из всех. Худой, с острыми плечами, которые торчали из-под футболки, как крючья.

— А вы куда после нас пойдёте? Ну, когда на пенсию?

— На пенсию? — я хмыкнул и потрепал пацана по волосам. — А я, по-твоему, не пенсионер? Я ж до самой смерти буду работать с такими, как вы. Морально-устойчивые понятия вам вдалбливать.

— Нам вы уже всё пояснили… — замялся Лапшин. — Вы и так с нами почти каждый день. А как же дом? Может, вам к дочке поехать? К морю там… или куда она у вас?

Я усмехнулся. Вот ведь пристал.

Дочка — Маша — уже два года жила не здесь. Вышла замуж, уехала во Владивосток, родила сына. Лена, бывшая жена, почти сразу перебралась к ней: помогать с внуком, с домом, с этой новой жизнью, где всё шумело, пищало, требовало каши, пелёнок и взрослых рук.

Маша звала и меня.

Не один раз звала. Присылала фотографии: то мелкий в смешной шапке, то мелкий с ложкой, то весь перепачканный кашей по самые уши. Подписывала: «Пап, приезжай. Он уже ходит». Потом: «Пап, он уже говорит». Потом просто: «Пап, ну сколько можно?»

А я всё отвечал: после выпуска. После ремонта. После комиссии. После того, как вот этих пристроим. После того, как у Карпова с документами решим. После того, как Сычёва в техникум протолкнём.

Лена как-то сказала по телефону:

— Ты хорошим людям всю жизнь отец, только родным вечно «потом».

И ведь не поспоришь.

— К морю не хочу, Жень, — сказал я наконец. — А к дочке… съезжу. После вас — съезжу.

Сам сказал — и сам понял, как это прозвучало.

После.

У меня всё в жизни было после.

Костёр стрельнул искрами. Пашка вытащил шашлык, подул, откусил и скривился. Я ухмыльнулся, чтобы он не видел. Говорил ведь не класть на огонь. Говорил? Говорил. Но когда Пашка кого слушал?

— Сгорел…

Я глянул на его почерневший кусок и покачал головой:

— Пашка, а я тебе говорил: не надо держать так близко к огню, — я поднял палец. — Что посеял, то и… хм… жуёшь.

— Так я ж чуть-чуть…

— «Чуть-чуть», — Димка скривил рожу. — Ты его ещё и крутил, как пропеллер.

— Сам ты пропеллер.

Пацаны снова захихикали, и я на секунду позволил себе расслабиться. Вот так и должно было быть. Вот так и нужно праздновать совершеннолетие: не пьянкой где-то в баре, а у костра, с шашлыком, с дурацкими шутками и в компании своих.

Передо мной сидели будущие взрослые, которым я пытался дать шанс на нормальную жизнь. Не знал, дал ли. Наверное, никогда не узнаю. Лето закончится, они разъедутся — кто в Питер, кто в Минск, кто в Москву — и через десять лет вспомнят обо мне разве что смешные случаи на уроках.

И это было нормально.

А потом из темноты вылетел Лёха.

Без своей обычной ухмылки. Белый, как мел.

— Семён Семёныч… — голос у него сорвался. — Там Костян… он железку нашёл.

Я поднялся сразу.

— Где?

— В овражке. Мы… мы просто отошли. Он сказал, что граната, но я не…

Последние слова я уже почти не слушал.

— Всем сидеть у костра! — рявкнул я так, что смех оборвался мгновенно. — С места не вставать! Димка, за старшего. Никого за мной не пускать!

— Семён Семёныч, а что…

— Сидеть!

Я пошёл за Лёхой в кусты орешника, раздвигая ветки перед собой. Земля здесь была неровная — овражек, поросший травой. В темноте пахло сыростью, прелыми листьями и речной водой.

— Кость! — позвал я. — Епифанов, голос подай!

— Я здесь…

Голос был близко. Слишком близко.

Я спустился на три шага и увидел его. Костя сидел на корточках возле свежеразвороченной земли и держал в руках, что-то ржавое. И стоило мне пройти еще метр, я увидел, что именно он откопал…

РГД-33.

Такая могла пролежать в земле восемьдесят лет и всё равно убить. А могла рассыпаться в руках. Только проверять это было нельзя.

Совсем нельзя.

Здесь в сорок первом шла война. Каждый год где-нибудь находили снаряды, мины, гранаты. Сапёры ездили по вызовам, школьникам читали лекции, я сам этим пацанам сто раз повторял: увидел — не трогай, отошёл, позвал взрослых.

Сто раз.

— Костя, — сказал я как можно спокойнее. — Не двигайся.

Он поднял на меня испуганные глаза. В них был тот самый упрямый блеск, который бывает у пацанов, уже понявших, что натворили глупость, но ещё надеющихся выкрутиться.

— Я просто посмотрел, Семён Семёныч. Я не хотел. Оно само…

Сзади хрустнула ветка.

Я резко обернулся.

На краю овражка стояли ещё трое. Димка, Женя и Пашка. Конечно. Куда ж без них. Стояли, вытянув шеи, с круглыми глазами, и ещё не понимали, что уже подошли достаточно близко.

Если рванёт — достанет всех.

— Назад, — сказал я тихо.

Они не двинулись.

— Назад! Лечь! Мордой в землю!

Вот теперь пацаны дёрнулись. Но не так быстро, как надо.

Костя тоже дёрнулся. Испугался моего голоса, попытался положить гранату обратно в ямку — туда, откуда выкопал. Рука у него дрогнула. Ржавый корпус выскользнул из пальцев, стукнулся о камень.

Щелчок был почти неслышным.

Но я его услышал.

И сразу понял.

Времени не было. Ни на умные слова, ни на сапёрные инструкции, ни на молитву. Только овражек, Костя, трое пацанов наверху и старая граната, которая решила проснуться через восемьдесят лет.

— Лечь! — заорал я.

Сам я уже прыгал.

Тело сработало раньше головы: двадцать два года службы, Чечня, растяжки, гранаты, чужие крики — всё это вдруг сложилось в одно короткое движение. Я сбил Костю с ног, выталкивая его в траву, а сам накрыл собой ржавый корпус и успел только подумать:

«Внука-то я так и не увидел».

А потом:

«Костя, живи».

И всё…

Я не знаю, что именно произошло, но после «гранаты», всё было как в тумане. Я не почувствовал боли от осколков. Да вообще ничего! Просто пуф — и темнота.

Сколько времени я был в этой темноте — одному богу известно. Но неожиданно эта темнота начала растворяться. Сначала пришло осознание, что в моём рту какая-то масса.