Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 170

– Это я знаю, – ответил Лещёв и встал с лавки.

Третий раз был после обеда. Он позвал её в горницу, где сидел за столом, и положил перед ней бумагу. Листовку, с орлом, на немецком и русском.

Ганна взяла её и прочитала. Это была ориентировка, в которой была описана она. Точнее, ее вид, в тот день, когда она выводила чужие семьи из города!

Она узнала в тех строчках себя. Отложив лист, она нахмурилась, и искоса посмотрела на Лещёва, пытаясь пытать, что он хотел услышать. Но после минутный тишины, она решилась начать разговор первой. Спокойно, без суеты:

– Это я.

Лещёв кивнул.

– Знаю. Именно поэтому ты здесь, а не в одном из тех дворов, где я рассадил твоих людей. Потому что тот, кто написал эту бумагу, ходит по дворам за топью и предлагает за тебя корову. А я хочу знать, кто тебя послал, и хочу узнать, кто разносит это по дворам.

– Никто не послал. Я сама.

– Сама, – повторил он. – Сама вывела девять душ, в темноте, мимо патрулей. Сама нашла Замошье. Сама договорилась за соль и за своё имя.

Он помолчал.

– Я не враг тебе. Но я должен знать, на кого ты работаешь. У меня пятнадцать человек, две лошади и власть над тремя дворами. Это всё, что у меня есть и если за твою голову дают корову, значит, ты стоишь дороже коровы. Значит, ты не просто… вывела людей. Значит, за тобой стоит кто‑то, кто разворотил стрелку на станции.

Ганна молчала. Она слушала и считала: он знает про стрелку, он знает про листовку, он знает её приметы. Он не знает одного, где Стас и сколько у него людей. И это единственное, что пока держало её успокаивало, ибо она опасалась этого человека.

Сутки, которые мы провели… в воде, тянули из нас последние силы. Арихип… а что Архип? Я не знал, сколько в нём воле, но видел… с его травмами, то, что он до сих пор шёл, это было… геройством!

Самым паршивым, было то, что мы четыре раза меняли ему повязку. И каждый раз, ситуация была всё хуже и хуже. Я… да не только я, но и Даша понимала, что его руку не спасти. Колонну, и немецкого связиста, я оставил с Зыковым. Старшина получил срок и право уходить без командира если я не вернусь к рассвету.

Правда, там было ещё кое‑что другое… я позволил ему убить Кноля, если я не вернусь. Пускай отведёт душу, как говорится.

Ну а к Лещёву, мы отправились вчетвером. Там был я, Гринь, Даша и Хомутов. Оружия у нас было не много, что очень не нравилось Тарасову, как и состав группы. Он «топил» за то, чтобы мы пошли туда, на встречу, двумя группами. Чтобы был запасной план, чтобы можно было уйти, в случае засады, ну и всё в том же духе.

Мне пришлось в очередной раз осадить его и разъясняться с ним на пальцах. Тарасов не понимал, что, если нам дали столько информации, и позвали в гости, это не значит, что нас сразу же попытаются убить. Увы, пришлось долго с ним спорить.

Но все же, по итогу, мы дошли. Гать к Замошью была узкой, она состояла всего из двух брёвен, положенных поверх топи, с настилом из жердей. Она шла к Замошью прямой линией, и идти по ней значило быть видимым от первого до последнего шага. Я выбрал её именно поэтому: человек, который идёт открыто по гати, это не диверсант. Диверсант лезет через камыш, а гость идёт по дороге.

У крайнего двора нас встретили два вооружённых карабинами человека. Стволы – из‑за плетня, на уровне груди. Я поднял левую руку, правую держал на уровне пояса, – открыто, без угрозы, но и не беспомощно. Гринь встал чуть правее, Хомутов – левее. Даша осталась за моей спиной.

– К Лещёву, – сказал я.

Человек за плетнём помедлил. Потом один из карабинов ушёл вниз, и из‑за ворот вышел парень в трофейной гимнастёрке.

– Ждите, – сказал он и ушёл за дом.

Мы ждали. Я стоял на гати и смотрел на двор: два сарая, конюшня, колодец, лошадь под навесом. Пулемёт под рогожей у дальнего угла. Часовой на крыльце. Всё чисто, всё по‑хозяйски – не лагерь, а застава.

И тут из‑за плетня, от калитки крайнего двора, вышел ещё один. Им был человек в путейском ватнике с обмятыми плечами. Он шёл от крайнего двора к нам, и в руках у него ничего не было, но он держался, то ли гордо, то ли по‑хозяйски…

Он дошёл до меня и остановился. Лицо у него было серое, обмотанное тёмной тряпкой по горлу, – и глаза, которые смотрели на меня так, как смотрят на человека, которого уже похоронили и вдруг встретили живым.

– Ты – Ковальчик, – сказал он. Голос у него был хриплый, надтреснутый. Ему было тяжело говорить. – Я тебя знаю. Ты у Богатырёва был. Я тебя видел.

– Кто ты?

– Дзядом меня кличут. Я из депо…

«Это не тот ли, кого забрали?»

И туи он подтвердил мои размышления:

– Меня забрали в тот день, когда рельсы… – он не договорил, провёл рукой по горлу. – Спасибо, что вывели мою семью. Но я хочу, чтобы ты знал, Ковальчик…

Я стоял и не понимал, что вообще происходит. Лицо этого человека было мне знакомым, при чём, память «тела» сработала. Я видел его раньше, я видел его в депо, когда готовился к диверсии… и я не понимал, зачем он вышел.

– Это не я, – прошептал он, так же с натягом. – Клянусь тебе, спаситель моей семьи. Это не я!

– Ты, про что? – я нахмурился. – Что происходит⁈

– Немцы били меня… спрашивали про смены, про людей, про графики. Я молчал. А потом… – он замолчал, и его глаза ушли мимо меня, куда‑то за гать, в топь. – Потом они спросили про бабу, которая увела наши семьи.

– Кого?

– Про твою, что вела. – он посмотрел на меня. – Немцы спрашивали, кто помогал тебе, потом… – его голос сел и я вообще еле‑еле разбирал. – Я не говорил старшему, что знаю тебя!

Твою мать, что происходит? Я вообще не понимаю, что он хочет!

– Так, подожди, – я остановил его. – Я ничего не понимаю, Дзяд. Давай по порядку, ты был в плену, на допросе, верно?

– Верно. Пришёл день назад.

– Хорошо, ты мне говоришь, что не говорил никому про меня. Это я понял, но это здесь при чём?

– А при том, – он обернулся, посмотрел на человека, в десяти шагах от него. – Что на допросе был человек, в штатском… он говорил по‑русски, очень чисто… и он описал Ганну. Кто‑то из наших сдал её!

Это я уже знал.

– Я сказал, что это не верное описание… Лещёв расспрашивал меня о тебе, и я… он спрашивал о тебе и до этого!

Вот и про это я уже слышал и это информация… была мне нужнее. Если честно.

– Так, стоп. Он немец, и он знает про меня, верно?

Дзяд кивнул.

– Ты знаешь его имя? – спросил я. – Кто он вообще такой?

Дзяд помотал головой.

Я сжал пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь. Значит, кто‑то копал под меня, и не понятно, немец это, или наш. Но зачем? Из‑за диверсии, или кто‑то из «врагов» вычислял, что мы натворили за это время? Кто‑то предал меня? Из наших бойцов?

Бл… я нихрена не понимаю!

И тут, Дзяд сел на землю. Тяжко так… Даша тут же бросилась к нему, приложила руку ко лбу, и сообщила, что у мужика жар. Я стоял, смотрел на всю эту картину, и не мог понять…

Опять же, какого чёрта происходит? Кто из «соотечественников» описал Ганну? Что за человек, похожий на иностранца, но с идеальным русским, разыскивает меня? Что этому долбанному Лещёву нужно от меня? Почему всё так происходит? Почему Дзяд решил лично мне всё это сообщить, до встречи с местным «господином»?

И тут из‑за дома, наконец, вышел тот парень в трофейной гимнастёрке.

– Лещёв примет, – коротко бросил он. – Но только тебя. И это… сдай оружие! Или оставь!

Я лишь кивнул в ответ и перевёл взял на своих. Гринь чуть заметно качнул головой, мол, давай, командир, иди. Хомутов, заметно нервничал, ну а Даша… а что Даша? Посмотрела на меня с какой‑то тоской. Переживала за меня.

– Останьтесь здесь, – тихо сказал я. – Если через полчаса не вернусь, по‑тихому, уходите. Найдите Зыкова, и он выведет вас дальше. Дорогу он знает.

Парень из‑за плетня нетерпеливо махнул рукой:

– Ну, иди уже!