Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 169

Дежурный был на месте. Хорошо. Плохо – что он был на месте в четвёртом часу утра, за два часа до начала зачистки. Значит, его подняли… значит, на том конце провода тоже не спали.

Я подал знак Антосю. Он подполз, лёг рядом, и я развернул перед ним книжку Кноля, освещая страницу фонарём, прикрытым ладонью. Свет упал на строчки, и Антось прочёл позывной – один раз, молча, губами. Потом посмотрел на меня:

– Когда Гена подаст знак, – начал я. – Читай позывной прямо из книжки – в трубку. Я буду держать приёмник у уха и слушать, что ответят. Понятно?

Ответом был короткий кивок. Кноль успел объяснить: в четыре дежурный сверяет готовность инженерных участков перед утренним развёртыванием. В это время он наверняка будет у аппарата. Гена сверился с часами и, когда стрелки показали без пяти минут четыре, поднял руку, подержал две секунды и опустил.

Антось приник к микрофону. Я подсветил фонарём раскрытую книжку Кноля, и Антось зачитал позывной прямо со страницы – слово за словом, беззвучно шевеля губами, а затем повторил вслух, в трубку.

Дежурный на том конце помолчал, потом отозвался:

– Пост слушает. Докладывайте.

Антось говорил спокойно, без акцента, назвал номер участка, состояние линии, результаты промера. Сообщил, что К‑41 промерен, что дно там не держит и переправу через осушной канал переносят в К‑43. Я следил по странице, прижимая палец к строчкам, и Антось не сбился ни разу.

– Пост мостовой или инженерный? – перебил дежурный. – Контрольное слово.

Вот это уже было проверкой. Он не спрашивал, кто звонит; он ждал, знает ли говорящий, на какой ветке сидит. Я прижался к уху Антося.

– Инженерный. Семнадцатый. Потом слово.

Антось коротко кивнул и ровным, чуть усталым голосом ответил:

– Инженерный пост, участок семнадцать. Контрольное слово: «Hafen». Переправу перенести в К‑43. Повторите.

Дежурный повторил номер участка, квадрат, направление переноса и контрольное слово. Потом сказал: «Принято. Исполнять», – и положил трубку.

Я выдохнул… Гена пялился на нас и не понимал, в чём дело. Антось лежал на мху, уткнувшись лицом в руку.

– Поверили? – шепнул я.

– Поверили, – ответил Антось. – Но он говорил про мост… не понимаю, при чём здесь это?

– Я тоже не понимаю… что он от нас хотел. Но, главное… поверил!

И тут же, пока я переваривал это, в трубке щёлкнуло. Кто‑то на том конце провода снова снял аппарат.

На сей раз голос был другим. Говорящим был не тот дежурный, не тот, что проверял формулу. Он был тоже немецким: спокойным, ровным, с лёгким гортанным выговором.

– Связь. Мостовой пост, кто у аппарата? Номер поста?

Вот тут я окончательно запутался… какой к чёрту мост⁈ Что за проверки, что за херня⁈

Я прижал трубку к уху так, что она впилась в хрящ, и стоял, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мне всё это очень не нравилось! Я пытался сопоставить факты в одну «табличку». Но не получалось.

Первый голос принадлежал дежурному, который требовал ответа по схеме, по графику. Он ждал, что на том конце провода сидит свой человек. А теперь вот этот, второй, спокойный, с гортанным выговором, тоже ждал ответа, тоже от нас… от своего… или не от своего?

Я медленно повернул голову к Гене. Тот стоял рядом и смотрел на меня так, будто я держал в руках не трубку, а гранату с выдернутой чекой. Он ничего не понимал, но одного моего выражения лица было достаточно.

Гена дёрнул меня за рукав.

– Снимаем.

Я не стал спорить. Для нас эта линия отныне была закрыта. Второй голос не был посторонним для немцев – он ждал свой мостовой пост, – но в книжке Кноля этой ветки не существовало. Значит, на общей сети сидел ещё один аппарат, о котором мы ничего не знали.

Гена снял клипсы разом и смотал провод в моток. Антось уже полз обратно к ольшанику, прижимаясь к земле.

– Гена, – я догнал связиста. – Проверка была с подвохом. Но за ней пришёл второй – спокойный, гортанный. Спрашивал про мост.

– Антось уже сказал. Может, это какая‑то контрразведка?

– Не похоже на обычную проверку. Тот ждал ответа от живого поста, которого нет в формуляре Кноля.

Гена нахмурился.

– Значит, между нами и Замошьем есть пост.

– Не обязательно. Пока мы знаем только, что на этой сети есть мостовой пост. Но если он стоит на гати перед Замошьем, к Лещёву открыто не пройти.

– Значит, Лещёв может знать о нём.

– Может. А может – нет.

Мы добрались до ольшаника. Зыков ждал нас у первых деревьев, с автоматом наперевес, и за его спиной уже выстраивалась колонна. Тарасов стоял в хвосте, с лапником и вёдрами. Архип, в голове, с винтовкой в здоровой руке. Хомутов рядом, на своей жерди, бледный, но на ногах.

– Уходим, – сказал я. – За Чёрную топь.

Колонна двинулась. Я шёл в середине, между Геной и Антосем, и на каждом шаге прокручивал в голове то, что услышал по линии.

Формула прошла. Дежурный поверил или сделал вид, что поверил. Зачистку, может быть, развернули правее, в квадрат К‑43, на водяной торф, где прохода нет. А может быть и нет. Может быть, проверка была признаком того, что на том конце провода уже знали о подмене и тянули время, чтобы засечь место врезки?

Твою же мать… И что нам делать?

Глава 4

Ганна носила воду во дворе. Два ведра на коромысле, от колодца до кухни, сорок шагов туда, сорок обратно. Ведра были чужие, коромысло чужое, колодец… тоже чужой. Двор был чужой, и карабины у плетня были чужие, и люди, которые их держали, были чужие. Но вода была водой, и печь была печью, и хлеб, который она ставила на стол трижды в день, был хлебом.

И она считала… людей. Тех, кто был вооружен, тех, кто не выпустил её из этого места. Пятнадцать человек и самое главное, все в форме! Кто в довоенной, кто в трофейной, кто в гражданском, но с погонами, нашитыми наспех. У них было одиннадцать карабинов, ручной пулемёт под рогожей у сарая и гранаты.

А ещё, здесь был фельдшер. Он сидел в дальней горнице, где лежала дочь Стефана, и возился с её ногой. Саквояж у него был настоящий, кожаный, с медными замками, и пах от него йодом и карболкой, тем особым запахом, который Ганна помнила по госпиталю в Гродно, где лежала её сестра после тифа. Фельдшер был немолод, бородат, говорил по‑русски с польским акцентом и ни разу не повысил голос.

Лещёв, местный старшина пытался завести с ней разговор, и не один раз. При чём, он говорил с ней спокойно, не повышая тона, но… Ганне он очень сильно не нравился. Она, как будто бы ощущала, что от этого человека, будут только проблемы. И за сегодняшний день, он уже трижды подходил к ней.

Первый раз – у колодца, когда она набирала воду. Он подошёл, кивнул и спросил: кто у болотных старший? Она ответила: не знаю. Он повторил вопрос, переставив слова: а кто командует? Она ответила: не знаю. Он спросил в третий раз: а кто приказы отдаёт? Она ответила: не знаю, пан, я воду ношу.

Он не разозлился. Он вообще не разозлился ни разу – ни в первое утро, ни во второе, ни в третье. Человек, который трижды спрашивает об одном и трижды получает один ответ, и при этом не повышает голос, – либо святой, либо профессионал. Лещёв святым не был.

Второй раз – у печи, когда она топила. Он сидел на лавке у стены и говорил с ней, как говорят с человеком, который варит обед: ровно, без нажима, между делом.

– Сколько стволов у болотных?

– Не знаю, пан.

– А чем они вооружены? Винтовки, автоматы?

– Не знаю. Я людей вела, а не оружие.

– Кем поставлен старший? Откуда у них немецкая форма?

Она молчала и подкладывала поленья. Он подождал, потом спросил последнее:

– Чем присягал? Кому?

Она обернулась. Он смотрел на неё – спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Было то, чего Ганна боялась больше злости: расчёт.

– Я никому не присягала, – сказала она. – Я людей выводила, спасала!