Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 167

Зыков посмотрел на всё это, потом на меня. Кивнул.

– Спорить сейчас не стану, – Зыков подобрал ремень автомата и ещё раз покосился на Кноля. – Но если начнёт шуметь…

– Знаю.

Он ушёл, а я сел обратно на плащ‑палатку. Кноль лежал неподалёку. Я повернулся к нему, посмотрел на кляп между его зубами и прищурился. Связист пялился на меня, и меня это уже начинало раздражать. Причём именно по этому раздражению я понял, что не нравилось в этой ситуации Зыкову. Он не хотел, чтобы рядом находился враг. Он понимал, скольких мы уже потеряли, и собственноручно удавил бы каждого встречного солдата вражеской армии. Но понимал – любой шум, и сюда придёт целая рота.

Я отвернулся от пленника, опять вытащил книжку позывных и раскрыл на той самой странице с пометкой «вечерний доклад в двадцать один тридцать».

– Сегодня ты должен выйти на связь, – я развернул к Кнолю страницу и прижал пальцем время. – В двадцать один тридцать. Сам ты уже никуда не выйдешь. Значит, там узнают, что ты пропал. Или подумают, что ты просто задержался. Но при любом раскладе поймут, что с тобой что‑то не так, и начнут искать.

Он кивнул один раз.

– Поможешь – уйдёшь отсюда на своих ногах, – я присел перед ним и положил «Вальтер» на колено, стволом к его ступням. – Соврёшь или крикнешь – останешься в этом ольшанике. Ходить после этого уже не сможешь.

Он замычал сквозь кляп и несколько раз опустил взгляд на часы, застёгнутые поверх моего рукава. Когда я накрыл циферблат ладонью, Кноль качнул головой и снова уставился на стрелки.

– Время доклада, – я развернул запястье к свету. – Двадцать один тридцать. Они ждут.

Кноль коротко кивнул.

Я выпрямился, посмотрел на часы. Стрелки показывали десять минут десятого. До доклада оставалось двадцать минут.

Рядом тихо опустился на колени Гена.

– Линию мы оставили целой, – Гена положил на мох контрольную трубку и развёл клипсы пальцами. – Она проходит за тем орешником, вдоль дальнего края ольшаника. Кинем короткий отвод за кусты. Кноль передаст вечерний доклад, а мы услышим обе стороны.

– Двадцати метров хватит? – я провёл взглядом от катушки к ближайшей полосе орешника.

– До дальнего куста – семнадцать. Ещё три останутся на соединение, – Гена прижал провод к земле ладонью, уже выбирая ход под корнями. – Управлюсь за три минуты.

Я посмотрел на Кноля. Он часто кивал, втянув голову в плечи, и всё косился на книжку у меня в руке.

– Врезаем, – я повернулся к Фролу, и старик сразу размотал катушку.

Гена пополз к немецкой линии, укладывая чёрный провод под корни и прижимая сверху мокрой травой. Фрол отпускал витки по одному, не позволяя им цепляться за сучья. Через три минуты Гена вернулся, снял с пальцев грязь и подсоединил контрольную трубку к нашему концу.

– Обе жилы взял клипсами, изоляцию почти не тронул, – Гена протянул мне контрольную трубку. – Приёмник держишь у уха. Когда Кноль заговорит, поднесёшь микрофон к его рту. Если патруль пойдёт по проводу, место врезки увидит только в упор.

Сначала в наушнике шуршала вода. Гена повернул контактный винт, прижал клипсу, и треск стал ровнее.

До половины десятого мы просидели возле трубки. Кноль смотрел на стрелки моих часов, Гена держал ладонь на контакте, а Фрол следил за чёрным проводом, уходившим под кусты. В назначенную минуту линия щёлкнула. Дежурный выждал ещё три минуты и вызвал связиста.

Голос держался спокойно, хотя доклад уже запаздывал.

– Кноль, участок и состояние линии. Причина задержки. Приём.

Я вынул кляп. Гена приставил ствол МП‑40 Кнолю под рёбра, а я прижал приёмник к уху и развернул пластину микрофона к его губам. Связист облизнул разбитую губу, втянул воздух и посмотрел на меня.

– Номер участка, состояние, вода задержала обход, контрольное слово, – выдохнул он по‑немецки, отделяя каждую часть короткой паузой.

Я раскрыл книжку на нужной странице и прижал ногтем строку с номером.

– Читай ровно то, что здесь. После каждого слова я слушаю дежурного. Попробуешь предупредить – Гена нажмёт раньше, чем договоришь.

Кноль подался к трубке всем корпусом, но Гена прижал его плечом к ольхе. Я поднёс микрофон ближе; металлический край стукнул пленного по зубам.

– Участок семнадцать. Линия исправна до северной оконечности. Обход задержан глубокой водой. Контрольное слово… – он назвал короткое слово из шести букв и перевёл дыхание. – Приём.

В наушнике прошёл треск. Дежурный повторил номер участка, сверил контрольное слово и только потом бросил:

– Принято. Заканчивай проверку натяжения. Навстречу тебе для ревизии линии вышел комендантский патруль. Доложишь им повреждения на месте.

Кноль закрыл глаза. Гена сильнее упёр ствол ему в бок, а я уже хотел приказать оборвать соединение, когда дежурный добавил:

– И поторапливайся. Завтра в шесть ноль‑ноль начинается общая зачистка квадрата. К этому часу все инженерные линии должны работать.

«Твою мать…»

Глава 3

Услышанное «напоследок» мне ужасно не понравилось. Ибо… что это ещё за зачистка такая? Мы ведь все следы…

Но для прочёса немцам уже не требовался наш след – достаточно было пройти болото по краям, согнать людей в воду и ждать, кто из неё выберется.

– Зачистка, – спокойно начал я. – Связист, ответь мне, где она начнётся?

Кноль уставился на меня, гадая, что дальше будет. Молчал, фашист проклятый, и лишь после того, как я повторил вопрос, он дал ответ:

– С запада пойдут. От хутора Козлово к топям.

– К топям, значит… – я подался вперёд, вспоминая карту. – Подожди‑ка, а центр? Они пойдут в Замошье?

Он чуть заметно качнул головой. На его лице проступила кривая, усталая усмешка.

– Зачем нам Замошье? Там вода, а наши пойдут по периметру, по твёрдой почве. Они будут выжигать края, чтобы загнать тех, кто сбежал, вглубь. Вы… – он кивнул в сторону невидимой гати, – вы в центре. Вас это не касается. Командование не хочет тратить солдат в болоте. Вы здесь всё равно умрёте.

Я переводил своим все ответы немца, и по лицам бойцов было видно: ещё пару таких «слов» – и они его собственноручно удавят.

– Значит, нас они не тронут, – глухо произнёс Тарасов, стоявший за моей спиной.

– База, – я снова повернулся к немцу. – Откуда они выходят? Где штаб обер‑лейтенанта? Или кто там у вас?

Кноль закрыл глаза.

– Лесничество, – наконец сказал он. – Бор в пяти километрах на западе от железнодорожного полотна. Каменное здание, бывшая контора. Там связь, там штаб. Оборона по периметру – два пулемёта, минное поле на подъездах.

– Сколько людей? – спросил Зыков, подходя ближе.

– Двадцать. Может, тридцать. Сами вы туда не дойдёте, да и толку?

– Заткнись, – бросил Зыков, хоть немец его не понял.

Кноль замолчал. Он и так сказал слишком много, но сказал это так, как говорят вещь, выторговывая себе ещё один день жизни. Верить ему целиком было нельзя: пленник продаёт правду кусками, а иногда вместе с ней подсовывает нужную ему ложь. Пока слова совпадали с картой и тем, что мы услышали по линии. Остальное придётся проверять ногами.

Гринь вышел к нам, когда до рассвета оставалось часа полтора, не больше.

Я сидел на корне у края ольшаника, привалившись спиной к мокрому стволу, и жевал кору. Даша укладывала Архипа на свежий лапник – старик не стонал, но дышал так, что каждые два вдоха из горла выходил тонкий свист, похожий на пар из щели в трубе. Фрол дремал сидя, уронив подбородок на грудь и перехватив пустой мешок ремнём. Кноль лежал под ольхой, связанный, с кляпом в «пасти».

Гена первым услышал плеск. Поднял руку – все замерли. Потом кивнул: свой.

Гринь вынырнул из камышей без единого лишнего звука, только вода стекла с него тёмной лентой. Правая ступня была сбита до мяса, пальцы синие, и он ступал на внешнюю сторону подошвы, бережно, как ступают по горячим углям. Через плечо висела немецкая, армейская сумка, с потёртым ремнём.