Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 166

«Молодец!»

Он тянул слова и уводил дозор вправо, прочь от нашей корневой полосы. Возле развилки трижды ударил жердью по одному и тому же корню. Ровно так он отмечал опасное место у карьера.

На нас Язэп не посмотрел. Только после третьего удара шагнул вправо и повёл немцев к броду, которого здесь отродясь не было, в топь, державшую человека лишь по кромке.

– Идём, – шепнул я.

Мы двинулись дальше, по гриве, мимо того места, где только что стоял дозор. Тропа была пуста. Язэп увёл их, и они ушли – шагах в тридцати, потом в сорока, потом в пятидесяти, и голоса стали тише.

Гена, шедший первым, вдруг остановился и присел. Его пальцы раздвинули траву, легли по обе стороны от тонкой чёрной жилы и осторожно освободили её из мха, не меняя натяжения.

«Полевой провод!»

– Полевой, немецкий, – Гена прижал шнур к земле двумя пальцами и проследил взглядом, куда он уходит. – Свежий. Его только что тянули.

Я уже потянулся к ножу, но Гена накрыл мою руку ладонью.

– Не режь. На другом конце катушка: натяжение ходит. Кто‑то сидит рядом и разматывает.

«Хм… Значит, тот, кто разматывал, сидел где‑то рядом».

Я прислушался, но сначала было слишком уж тихо. Спустя пару секунд послышался лёгкий шелест, как будто кто‑то шевельнулся в траве. И деревянный стук: катушка крутнулась, провод пошёл.

Шагах в тридцати, за кустом орешника, сидел на корточках человек. Он был солдатом, но без каски, а в пилотке, с засученными рукавами. Между коленями у него была деревянная катушка, от которой тянулся чёрный шнур. Он разматывал его виток за витком и смотрел то под ноги, то на провод и тропу, следя, как шнур ложится в мох. Провод возле наших ног лежал ровно: Гена удерживал его двумя пальцами и отпускал вслед за каждым движением катушки.

Связист отстал от дозора и теперь повторял одно и то же: снимал виток, укладывал шнур в мох, прижимал колышком, проверял натяжение. На очередном витке подбородок у него опустился к груди. Он встряхнулся, провёл ладонью по лицу и снова склонился над катушкой.

Мы обошли его с двух сторон. Я лёг в мокрую траву и выставил «Вальтер», удерживая мушку на шее. Гена подполз сзади. Когда связист потянулся за следующим витком, Гена накрыл ему рот, рванул за ворот и повалил между коленями, прижав локоть к затылку.

Немец дёрнулся один раз. Увидел мой пистолет, замер и медленно разжал пальцы на катушке.

– Лицом в мох. Руки назад, – я передвинул ствол к его щеке, пока Гена заворачивал запястья.

В подсумке нашлась тонкая книжка в картонной обложке. Рядом лежали карандаш на шнурке, перо и складной нож. Через плечо у связиста висела промокшая брезентовая сумка; внутри оказались контрольная телефонная трубка, короткий шнур и две зажимные клипсы. Книжку и трубку я забрал, сумку передал Гене.

Гена стянул ему руки ремнём и пропустил поверх локтей петлю из провода. Кляп сделали из свёрнутого рукава. Ноги оставили свободными. Фрол смотрел в сторону ушедшего дозора и держал МП‑40 у плеча.

– Поднимайся, – я дёрнул пленного за ворот, помогая встать. – Идёшь сам. Один рывок или звук – Гена затянет петлю.

К ольшанику Кноль шёл между Геной и Фролом. Петля на локтях не давала размахнуться, а свободные ноги сохраняли нам темп. Я замыкал и дважды останавливал их, когда позади окликали связиста. После второго окрика в стороне дозора коротко свистнули, и нам пришлось уйти с корневой полосы в воду.

Ефрейтора звали Кноль. Имя, звание и номер инженерной части стояли на первой странице книжки. Остальное я разберу уже у своих.

Сухарь из его подсумка я вернул владельцу – сунул в нагрудный карман. Связист всю дорогу косился на выпиравший под мокрой тканью угол и тяжело сглатывал за кляпом.

Колонна лежала в ольшанике. Люди спали сидя, привалившись к стволам, уткнувшись подбородками в грудь, с винтовками между колен. Зыков рассовал их по кочкам, как цыплят по насестам: каждому своё место, каждому свой сектор наблюдения.

До сумерек мы сидели там же. Дозоры дважды слышали собак у дальнего рукава, поэтому костра не разводили и дальше в болото не двигались. Когда между ольхами стемнело, Зыков сменил посты, а я достал бумаги.

Я сидел на плащ‑палатке, разложенной на мху, и разбирал добычу. Фонарь, прикрытый ладонью, давал ровно столько света, чтобы разглядеть бумагу. Передо мной снова лежал формуляр, снятый с убитого силезца, а рядом – книжка ефрейтора Кноля.

В книжке шли позывные инженерного канала, номера участков и порядок докладов. На последней странице Кноль карандашом вывел время: двадцать один тридцать. Дежурный должен был вызвать его сегодня вечером.

Рядом Гена разложил добытое связное имущество: катушку с двадцатью метрами чёрного провода, контрольную трубку и две клипсы. Короткого отвода хватало, чтобы подключиться к целой немецкой линии и слушать за кустами, в стороне от места врезки.

Даша подошла, опустилась рядом и протянула руку к немецкой карте, лежавшей под формуляром. Провела пальцем по Кукуевке, по дороге на Красное, задержалась на условных значках у крупных хуторов. Искала место, где могли держать врача или развернуть санитарный пункт. Потом прижала губы, сложила карту и вернула мне.

– Даш, посмотри, пожалуйста, как там Архип. Если не сложно.

Она кивнула и ушла к Архипу. Его уложили на плащ‑палатке поверх елового лапника, между двумя толстыми корнями. Я слышал, как Даша развязывает повязку, шуршит марлей, наливает воду в жестянку. Потом донёсся её голос:

– Держи плечо, Костя, – она передвинула его ладонь выше локтя. – Ровно. Теперь свети сюда.

Я подошёл, когда она разворачивала холстину на плече Архипа. Старик сидел, привалившись спиной к ольхе; левая рука, в которую попала пулемётная очередь с дрезины, висела от плеча до локтя куском чужого мяса. Повязка присохла, и Даша отдирала её осторожно, размачивая тёплой водой.

Она отогнула край марли, наклонилась, понюхала. Я видел, как её лицо изменилось.

– Даша? – Архип повернул голову.

– Тише, – Даша продолжила отмачивать присохшую марлю. – Плечом не шевели.

Она стояла над ним, и я ждал. Зыков подошёл ближе, встал у меня за спиной.

– Чё там?

Я обернулся и одним лишь выражением лица показал ему… что там.

– Архип, – Даша прижала чистую марлю к краю раны, не поднимая головы. – У тебя остались одни сутки. Некроз уже начался. Если мы не найдём хирурга, завтра придётся отнимать руку у самого плеча.

– Принято, – Архип здоровой рукой поправил винтовочный ремень на коленях, словно получил обычный приказ.

– Чего? – она выпрямилась и посмотрела на него. – Ты слышал, что я сказала? Сутки! Потом только резать! И никакого обезболивающего не будет, ты это понимаешь? У тебя не будет…

– Понимаю, – Архип прижал затылок к ольхе и закрыл глаза. – Всё понимаю, Даша.

Она перетянула руку свежей марлей, наложила шину – две дощечки, привязанные бечёвкой, и отошла. Лицо у неё было замкнутое, и она ни на кого не смотрела.

Зыков тронул меня за локоть. Я обернулся.

– Пленный, – он кивнул в сторону, где лежал Кноль, – зачем он нам?

– Мы его в болоте подобрали. Он связист и знает порядок докладов, позывные, номера линий и участков.

– Стас, мы и без него всё это теперь знаем. Книжка у тебя есть, а он – лишнее тело, от которого нужно избавиться.

– Обязательно избавимся, – нахмурился я. – Только книжка – это книжка, она не разговаривает и не отвечает на вопросы. А он ответит.

Зыков помолчал, потом посмотрел мне в глаза и провёл большим пальцем поперёк своего горла.

– Он нам не нужен.

– Нужен, – повторил я. – Ты хочешь обсудить моё решение?

– Стас… – протянул было он, но я кивнул в сторону: мол, иди за мной.

Я разложил на плащ‑палатке то, что у нас было, и показал ему:

– У Кноля – позывной и порядок докладов. Антось запомнил голоса промерщиков, пока лежал в орешнике. У меня – формуляр с номерами участков. Сведём записи и услышим, кто вызывает Кноля и чего от него ждут.