Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 164

Тарасов поднял голову. Белки глаз на закопчённом лице казались слишком светлыми.

– Живы. Я их бросил по приказу, Стас. Мы сами договорились: один уходит предупреждать.

– Принято, – я подал ему руку и поднял с колена. – Теперь предупреждение доведено.

Люди стояли и слушали. Все: Зыков у сходни, Даша с мешком, Фрол с пустым подрывным мешком, Архип у стены, Хомутов с жердью. Слушали и ждали, что я скажу.

Тарасову требовались место в строю и работа для рук. Разбор дожидался ольшаника.

– В хвост колонны, – я указал на оставленные у сходни ведро и охапку лапника. – Заметаешь след: лапником и водой. Шаг в шаг за последним. Ни следа, ни ветки сломанной. Понял?

Тарасов посмотрел на людей, потом на ведро. Капитан, в хвосте, заметает за бойцами. Злость прошла по скулам и ушла внутрь.

– Понял, – он сунул пистолет за пазуху, подхватил ведро и пошёл к концу строя.

Зыков двинул колонну. Архип и Хомутов – первыми, на жердях, шагая по кочкам. За ними – Даша с мешком, Костя с санитарной сумкой. Потом – Фрол, Гена, кочегар. Чук – с ящиком. Петька – с котом. Замыкал – Тарасов, с охапкой лапника в одной руке и пустым ведром в другой. Он лил воду на след и заметал ветками, шаг в шаг, как я велел. Получалось у него зло, грубо, но получалось.

Собаки пошли с юга, когда колонна была на полпути к рукаву. Первый лай пришёл с гривы – ровный, с одинаковыми паузами. Второй отозвался правее, дальше от кольев.

Антось остановился посреди воды и поднял два пальца.

– Две цепи, командир. У каждой своя собака. На поводках идут, люди ведут. Слышишь, голос ровный? Сами след не тянут, сектор проверяют.

Он облизнул палец, поднял над камышом и подождал. Верхушки осоки клонились от юга к старым выработкам.

– Ветер им в спину. От гривы сюда и дальше, к карьеру.

Значит, собаки нас ещё не вели. Людей вёл звук выстрелов у ложного лагеря. Одна цепь шла по гриве, вторая забирала правее, чтобы перехватить тех, кто рванёт от первой. Они двигались по суше и держали между собой расстояние. Мы тащили Архипа, Хомутова, мешки и медицинскую сумку по воде.

До ольшаника оставалось версты три. Немцам – полторы, может, меньше.

На рукаве они найдут место, где в воду вошла целая колонна. Тарасов заметал подход, лил воду на отпечатки, но двадцать человек всё равно оставляют больше, чем следы: срезанный камыш, грязь на корнях, сорванную ряску. Проводник сложит это без всякой собаки.

Надо было дать ему другой ответ. Три человека отделились от большой группы после стрельбы, ушли по сухому и растеряли на бегу всё, что говорит о раненых и оружии. След – к старому торфяному карьеру, который на немецкой карте обозначен как суша.

Кровавая ветошь здесь нужна не как дорога для собаки. Как подтверждение для человека, который уже выбрал дорогу глазами.

Я догнал Зыкова у первых ольх. Старшина шёл рядом с Архипом, придерживая его под здоровый локоть.

– Ведёшь колонну длинной ниткой до ольшаника, – я показал на дальний рукав. – Тарасов продолжает закрывать общий след. На первой воде уходите левее и ждёте до темноты. Дальше – на запасную кочку по твоему решению.

Зыков проследил за моей рукой, потом посмотрел на гриву, где снова подала голос первая собака.

– А ты?

– Оставлю им троих. Следы, кровь, железо. Поведём к резаному торфу.

– С твоими лёгкими?

Я хотел ответить, но кашель решил за меня. Пришлось отвернуться в рукав и выпустить три сухих толчка, один за другим. Гена уже оказался рядом; снял с моего плеча МП‑40 и перекинул себе за спину.

– С моими ногами, – я вытер рот. – Мешок несёт Гена. Ловушку ставит Фрол. Я веду по зарубкам Язэпа и возвращаю нас другим ходом.

Зыков подержал мой взгляд, потом переставил руку на жерди Архипа.

– До темноты.

– До темноты.

Он двинул носилки дальше и уже на ходу поднял кулак, подгоняя колонну без голоса.

– Гена, Фрол, – я дождался, пока они подойдут. – Со мной.

Мешок с окровавленной ветошью Гена нёс на плече, прижав к боку. Бинты, марля и тампоны успели пропитаться кровью, гноем, болотной водой. Сладковатый дух шёл сквозь ткань; на каждом вдохе у меня сводило горло и поднимался кашель. Собака подаст голос, только оказавшись рядом. До этого мешок должен убедить проводника, что он читает след правильно.

Фрол нёс моток проволоки и подсумок с последней немецкой М‑24. МП‑40 он забрал у Гены, чтобы связисту остались свободны обе руки.

Мы вышли на кромку старого торфяного карьера втроём, оставляя три разные пары следов. Гена ставил сапог тяжело, с разворотом носка. Фрол шёл мельче и временами шаркал подошвой. Я ломал сухие ветки на высоте плеча и сдвигал жердью мох, словно мы тащили раненого.

Кромкой служила узкая полоса твёрдой земли, где корни ольхи сплелись в настил. Слева стояла чёрная вода с ряской. Справа начинался залитый карьер: кусты, гладкий сфагнум, резаный торф под водой. На каждом третьем стволе белели три косых зарубки Язэпа.

– Сто, – я коснулся первой зарубки. – Сто десять. Сто двадцать.

Фрол повторял цифры одними губами и поглядывал назад, запоминая обратный ход. Гена ставил мешок на каждой сухой кочке, оставляя на мху мокрый прямоугольник.

Кромка держала только по зарубкам. Шаг влево – вода. Три шага вправо – торф уже по пояс. Человек с картой выберет эту полосу сам: она выглядит дорогой даже для того, кто видит её впервые.

Первый предмет Гена оставил у зарубки – трофейный немецкий котелок с отогнутым краем. Поставил на бок, чтобы серый металл блеснул между корнями. Через пятьдесят шагов зацепил за ольховый сук портянку: не развесил аккуратно, а протянул сквозь развилку, будто ткань вырвало из сапога на бегу. Обломок приклада лёг дальше, в свежую грязь, рядом с глубоким отпечатком колена.

За такой цепочкой идёт человек. Котелок доказывает, что впереди военные. Портянка – что один ранен или разут. Приклад – что группа бросает оружие и торопится. Собака возле каждой вещи подаст голос и добавит проводнику уверенности.

Ветер дул нам в спину, от гривы к выработкам. На последних ста шагах Гена развязал мешок и протянул его по мху. Тёмная влага осталась на траве узкой полосой и ушла дальше по кромке, туда, куда уже показывали сапоги, сломанные ветки и брошенное железо.

В узком месте кромка сжималась до одного шага. Слева вода подходила к самым корням, справа под гладким мхом начинался резаный торф.

– Здесь, – я провёл жердью поперёк прохода. – Передний уже увидит приклад и будет смотреть дальше, не под ноги.

Фрол опустился на колени и достал немецкую М‑24 – последнюю «колотушку» из трофейного запаса. Головку спрятал у самой воды, рукоять закрепил между корнями. Проволоку вывел поперёк кромки и связал со штатным вытяжным шнуром. Работал медленно, проверяя каждое движение пальцами.

– Сразу не рванёт, – он прикрыл проволоку сухой травой и показал четыре пальца. – Зацепят, пройдут ещё два‑три шага. Потом лягут где придётся.

– Нам и нужен второй шаг, – я посмотрел на гладкий мох справа. – Там опора уже кончается.

Фрол потянул проволоку до первого натяжения, отпустил и ещё раз провёл ладонью над травой. С высоты человеческого роста она исчезала.

Ещё через двести шагов за спиной подала голос первая собака. Гена вынул из мешка горсть бинтов. Один зацепил за куст, второй вдавил каблуком в грязь, третий оставил у воды так, чтобы край ткани шевелился от ряби. Остальное поволок дальше, к развилке.

Там Фрол вышел вперёд. Он уже запомнил обратный ход и теперь ставил ногу на корни, которых я в тумане почти не различал. Мы сошли с кромки вправо, прошли по воде до двух старых ольх и только за ними повернули назад, к полосе кустарника. Гена дважды остановился и закрыл ряской места, где сапоги вышли из воды.