Диверсант. Тетралогия (СИ) - Бурдин Дмитрий - Страница 163

Петя увидел что‑то с сосны.

Я прибавил шагу и вылез к сходне мокрый по грудь. Петя уже стоял у дерева. Кот торчал у него за пазухой – уши да рыжая макушка. Мальчишка одной рукой прижимал Мурзика, другой держал верёвку; костяшки побелели.

– Докладывай, – я стряхнул воду с рукавов и посмотрел туда, куда он всё время косился.

– Юго‑восток, за грядой. Два столба дыма, между ними шагов триста, если по той стороне считать. Первый чёрный, жирный. Второй серее и его ветром тянет к северу. Птицы поднялись над обоими, потом ушли к нам. Огня с моей сосны не видно. Выстрелов тоже не слышал.

– Ветер давно повернул?

Петя отпустил верёвку, поднял мокрый палец и сверился с верхушками камыша.

– Когда полез, дул от нас. Пока сидел, пошёл сбоку, от Кукуевки к Чёрной топи. Столбы сначала стояли прямо.

Не дымовая точка из мокрого лапника. Та дала бы один низкий столб и расползлась бы над кустами. Здесь горело что‑то большое. Или сразу два больших очага.

– Чук! – я снял ремень автомата с плеча и отдал подбежавшему пацану. – Нижнюю ветку держи. Если нога поедет – толкаешь меня к стволу, а не вниз.

Сосна рядом с Петиной была ниже и сучковатее. Я поднялся только до первого просвета. Хватило. Поверх камышей, за тёмной гривой, ворочались два столба: левый густой, почти чёрный, правый растрёпанный ветром. Между ними вспыхивало красное, исчезало и появлялось снова.

Кукуевка горела. Или то, что стояло на её месте.

На спуске правая нога сорвалась с мокрого сучка. Чук удержал ветку, я прижался грудью к стволу и содрал ладонь о кору. До земли оставалось меньше человеческого роста, а сердце уже било так, будто я снова пробежал четыреста шагов от разъезда.

Я сел на корень, переждал, пока стук перестал отдавать в глазах, и только потом поднялся.

Тарасов два дня назад ставил ложный лагерь восточнее деревни – костры по мокрому лапнику, следы, гильзы. Вчера от еловой кочки снова ушёл туда с Гринем и Славой: проверить, приняла ли немецкая цепь приманку, погасить дымовые точки и вернуться северным рукавом. К темноте их ждали. К рассвету всё ещё ждали.

Если немцы подожгли ложный лагерь – одно дело. Если дошли до деревни – другое, и похуже.

Я пошёл к среднему срубу. Зыков уже стоял у входа, слышал Петин доклад. За его плечом, из темноты, выглянул Фрол.

– Полный сбор, – я вернул автомат на плечо и показал на срубы. – Всё, что успели разложить, – на плечи. Через двадцать минут здесь остаются пустые нары. Уходим длинной ниткой, через рукав, на ольшаник у Чёрной топи.

Зыков снял часы, проверил стрелку и застегнул ремешок поверх мокрого рукава.

– Двадцать минут. Тарасова ждём до последней.

– До двадцатой. Потом ведёшь людей.

Старшина принял это коротким кивком и сразу пошёл к первому срубу, поднимая людей по именам.

Я вошёл в сруб. Даша уже была там: стояла на коленях у нар Кузьмина, укрывала его с головой. Лицо у неё было всё таким же бледным, но руки работали отдельно от головы. Она складывала бинты, склянки, остатки марли, йод… всё это летело в мешок.

Я остановился у края нар.

– Даш. Мы оставляем Кузьмина.

Она выпрямилась, лицо побагровело, и следующие слова она выплюнула:

– Оставляешь! Не мы, а ты!

– Даша, послушай, я хочу его похоронить, но если мы начнём рыть… мы просто не успеем! Немец идёт, понимаешь⁈

– Стас… – зло прорычала она.

– Даша, услышь меня: Кузьмин мёртв, а остальные – нет!

Она смотрела на меня секунду, может, две. Потом отвернулась, накинула на Кузьмина лапник и сказала:

– Оружие забери, оно у него в ногах.

Под шинелью, в ногах покойного, лежал МП‑40. Я вытащил его, проверил затвор, сунул за спину. Патроны в подсумке на поясе тоже забрал. Всё, что могло стрелять, уходило с нами. Ящики, лопаты и тяжёлый инструмент так и лежали в крайнем срубе, ремни на них даже не успели распустить. Зыков велел после выхода забить дверь жердью и набросать на сходню лапник. Вернёмся – заберём. Придут немцы раньше – получат железо, а не людей.

Хомутов встал сам. Я дал ему жердь и предупредил, что будет идти в голове колонны, с Архипом. Вопросов ко мне не было. Сам же Архип сидел у стены сруба, привалившись здоровым плечом. Левая рука висела, перетянутая ремнём. Он держался, но я видел, как он дышит – коротко, через раз, будто экономил воздух. Он не ждал, что его понесут. Он ждал, что ему дадут винтовку.

– Архип, ты будешь в голове колонны вместе с Хомутовым.

Старик кивнул. Встал. Правая рука взяла винтовку, левую он прижал к боку и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Кота сунули Пете за пазуху в последнюю минуту. Мальчишка сопротивлялся – я видел, как он открыл рот, чтобы спорить, но Даша посмотрела на него так, что рот закрылся сам. Она запихнула Мурзика ему под телогрейку, притянула края и сказала:

– Держи и не выпускай его!

– Я могу нести ящик! – Петя попробовал ещё раз.

– Ящик несёт Чук, а ты несёшь кота. – Я ткнул пальцем в его грудь, туда, где шевельнулся Мурзик. – Это приказ!

Петька сглотнул, кивнул и прижал кота крепче. Рыжая морда скрылась под курткой.

Зыков стоял у сходни с часами в руке. Часы были трофейные, с треснувшим стеклом, но шли точно. Стрелка ползла к одиннадцатой минуте.

– Одиннадцать минут, – Зыков закрыл крышку часов большим пальцем. – Все на ногах. Мешки затянуты. Кузьмин в среднем срубе, Ерёмин в соседнем; обоих накрыли лапником. Инструмент заперли в крайнем.

Я посмотрел на воду за сходней. Камыш стоял неподвижно.

– Тарасов?

– Пока пусто, – старшина убрал часы за пазуху и поднял руку, готовясь двинуть колонну. – До двадцатой ещё девять минут.

– Людей выводи сейчас. Эти девять минут ждём уже на воде.

И в эту секунду камыш у дальнего края разлетелся в стороны. Тарасов вынырнул по грудь из воды и пошёл к сходне, высоко поднимая колени. Лицо, руки, шинель – всё покрывала чёрная жирная сажа. Пистолет он держал стволом вниз, магазин – в другой руке.

– Мои двое налетели на дозор, – прохрипел он ещё в воде и попытался вставить магазин. Пальцы скользили по металлу. – Собака и двое немцев. Стреляли.

Я шагнул со сходни, поймал его за локоть и помог выбраться. Тарасов опустился на колено, вставил магазин со второго раза и передёрнул затвор. Потом вытащил обратно, посмотрел на верхний патрон и только тогда сунул пистолет за пазуху.

– По порядку, – я развернул его лицом к юго‑востоку. – Где лагерь, где немцы, где твои?

Тарасов провёл чёрной ладонью по рту. На губах осталась ещё одна полоса сажи.

– К рассвету вышли к лагерю с севера. Мокрый лапник ещё тлел под золой. Немцы пришли с деревенской стороны, прошли по нашему отводу и остановились возле гильз. Значит, след приняли. Мы лежали за дымовой кучей и ждали, пока уйдут.

Он втянул воздух, закашлялся и сплюнул чёрную слюну в мох.

– Потом с востока вышел дозор. Собака на коротком, двое следом. Ветер повернул – она сразу потянула к нам. Гринь снял её первым выстрелом. Слава ударил по ближнему немцу. Второй лёг за пнём и начал обходить. Я попал ему в бок, только он всё равно ушёл к деревне.

– Гриня видел последним где? – Зыков присел рядом и расстегнул Тарасову ворот, освобождая горло.

– У восточной канавы. Он сделал как условились: после стрельбы потянул след обратно к пустому лагерю. Слава был левее, за дымом. Он ответил мне один раз и пропал в кустах.

– Откуда копоть?

Тарасов показал рукой на два дымных столба за грядой. С пальцев посыпались чёрные хлопья.

– Назад через середину лагеря полз. Там лапник прогорел сверху, а внутри жар держался. Немцы к дыму не полезли. Я курткой закрылся и прошёл до воды. Дальше рукавом сюда.

Значит, Кукуевка могла гореть сама по себе, а могла гореть вместе с нашим ложным лагерем. Одного с сосны не разберёшь. Зато выстрелы теперь слышало полболота. Загонщиков, шедших по кольям, этот звук поворачивал точнее любой разметки.

– Второй немец ранен, но на ногах, – я посмотрел на Зыкова. – Дойдёт до своих – даст направление и число стрелявших. Гринь ведёт их к лагерю. Слава идёт отдельным следом. Оба живы на момент разрыва.