МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 99

Условный стук в дверь каморки — три коротких, два тяжелых.

Тяжелый кованый засов заскрежетал моментально. Створка приоткрылась на цепочку, из щели хищно блеснуло вороненое жало охотничьей двустволки шестнадцатого калибра, а следом показался седой, прокуренный ус дяди Миши. Разглядев на пороге Платонова и Веру, старый солдат с облегчением опустил ружье, истово перекрестившись свободной рукой:

— Слава те, Господи… Живые! А на Сретенке-то, на Сретенке что творилось, Алексей Григорьич! Земля гудела, сирены выли, думал — война опять началась!

— Кончилась война, дядя Миша, — Платонов перешагнул порог, придерживая Веру под локоть. — Как там наш раненый?

— Спит сокол, — зашептал старик, запирая дверь на оба оборота. — Час назад жар спал, попил брусничного взвару, что Паша наварила, да и затих. Дышит ровно, как дитя малое.

В комнате стояло густое, ласковое тепло. Старая голландка, протопленная березовыми чурками, гудела ровным баском, бросая через открытую дверцу топки теплые янтарные отсветы на дощатый крашеный пол. В воздухе пахло сушеной малиной, камфарой, топленым молоком и свежеиспеченным ржаным хлебом, каравай которого лежал на круглом столе под чистым вафельным рушником.

На широкой железной койке, укутанный до самого подбородка солдатским одеялом поверх чистой простыни, лежал капитан Громов. Лицо разведчика, еще утром серое и измученное пытками, заметно порозовело; тяжелые синяки под глазом затянулись желтизной, а дыхание было глубоким, спокойным.

Услышав скрип половиц, Грач приоткрыл здоровый глаз, скосил его на вошедших и чуть заметно осклабился потрескавшимися губами:

— Явились, соколы ясные… А я уж думал, без меня все ордена на Петровке растащат. Ну, хвастай, старлей. Взяли волка?

— Взяли, Костя, — Платонов опустился на табурет у изголовья, сбрасывая тяжелое пальто на спинку стула. — В Лефортово уехал Сабир. Лично наручники ему на лапы приладил.

Громов шумно, с наслаждением выдохнул, зажмурившись:

— Вот и ладно… Вот и славно, черт его дери. За Чижа, пацаненка безвинного, должок закрыли. А то у меня прямо в печенках свербило, пока в этой проклятой котельной к трубе привязанный висел.

Вера подошла к кровати, сняла каракулевый берет, аккуратно оправила воротник кителя и опустилась на колени рядом с постелью. Ее тонкие пальцы привычным, профессиональным движением коснулись лба разведчика, проверяя температуру, затем осторожно отогнули край простыни:

— Бинты чистые, сукровицы нет. Жар почти ушел. Завтра утром еще две ампулы пенициллина вколем, и к концу недели, капитан, будете как новенький. Только лежать смирно, никаких папирос и никаких ресторанов. Лично проконтролирую.

Костя покосился на строгую следовательницу с плутовской, задорной ухмылкой, в которой снова проглянул прежний, неугомонный армейский разведчик:

— Слушаюсь, товарищ юрист третьего класса! Под таким прокурорским надзором я хоть до китайской границы пешком дойду. Верочка, золото ты наше… Если б не ты с твоими заморскими склянками — кормить бы мне червей под Сетунью. Век не забуду.

В дверь негромко постучали, и в комнату, толкая створку бедром, боком протиснулась тетя Паша.

В руках пожилая соседка несла огромный медный поднос, на котором исходил паром пузатый фаянсовый чайник в ярких синих цветах, стояли граненые стаканы в тяжелых мельхиоровых подстаканниках с гербами и вазочка с густым, прозрачным земляничным вареньем.

— Ну-ка, расступись, воинство! — заворчала женщина, хозяйски сдвигая на край стола оперативную карту и коробочку с патронами. — Развели тут лазарет прифронтовой, натоптали сапожищами! Алешенька, садись к столу живо. Вера Николаевна, деточка, брось ты эти бинты, глянь на себя в зеркало — краше в гроб кладут, одна тень от барышни осталась! Вот, пейте чаек горячий, на травах заварен, с липовым цветом. А я картошечки с грибами чугунок принесла, в печи томилась с полудня.

В каморке воцарился тот редкий, драгоценный уют, который в послевоенной столице ценился дороже любых сокровищ.

Они сидели вокруг круглого стола под мягким желтым кругом настольной лампы с зеленым коническим абажуром. Чай звенел в стаканах, пар пах сухим сеном и лесной ягодой, а горячая картошка с сушеными белыми грибами таяла во рту, возвращая телу утраченные за трое суток силы.

Громов, полусидя на подушках, с аппетитом уплетал мягкий ржаной мякиш, запивая его сладким кипятком, и сыпал прибаутками, заставляя уставшую Веру то и дело прикрывать рот ладонью от искреннего, звенящего смеха.

— … И тут наш старлей на крышу выскакивает, — заливал Костя, поглядывая на Платонова здоровым глазом. — Ветер свистит, метель крутит, а он кепку надвинул и говорит Сабиру: «Гражданин рецидивист, ваше купе в Лефортово подано, извольте занять место согласно купленному билету!» Тот с ножом — а Леха его за шкирку и в сугроб с шестого этажа! Чистый цирк на Цветном бульваре!

— Врешь ты все, Громов, — посмеивался Алексей, очищая вторую картофелину. — Тебя там и близко не было.

— А сердце вещун, старлей! — парировал капитан. — Я каждую твою пулю нутром чуял, пока здесь на койке ворочался!

Когда стрелки на старых ходиках перевалили за девять вечера, Громов, утомленный разговорами и сытной едой, снова задремал, тихо посапывая в подушку. Тетя Паша унесла пустой поднос, пожелав всем спокойной ночи и наказав «не засиживаться при свете, а то керосину на вас не напасешься».

В комнате наступила глубокая, бархатная тишина.

Лишь в голландке потрескивали догорающие угли, бросая на беленые стены причудливые алые тени. За окном крупными, ленивыми хлопьями падал свежий ночной снег, укрывая крыши Малого Казенного толстым ватным одеялом.

Вера стояла у подоконника, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на улицу.

Платонов подошел неслышно, встал рядом, глядя на ее тонкий, задумчивый профиль. В полумраке комнаты глаза девушки казались совсем темными, глубокими, как лесная вода.

— О чем думаешь, Вера? — тихо спросил Алексей.

Она не повернула головы, лишь чуть заметно повела плечом:

— О том, как хрупко все устроено, Алеша. Еще утром казалось — город горит, воры хозяйничают на улицах, Костя погибает в каком-то забытом богом подвале… А сейчас вот сидим здесь. Печка топится, чайник остывает, снег падает. Будто не было ни выстрелов, ни крови.

Она медленно повернулась к нему, подняв глаза:

— Страшно подумать, сколько жизней висит на волоске каждый день. И держится этот мир только на том, что несколько человек не боятся шагнуть в темноту.

— На том и стоим, Вера, — Платонов осторожно, кончиками пальцев коснулся ее щеки, убирая выбившуюся темную прядь за ухо. Кожа девушки была прохладной, шелковистой.

Вера не отстранилась. Напротив — она замерла, задержав дыхание, а затем несмело, доверчиво прижалась щекой к его теплой ладони.

В этом простом, бессловесном движении было столько выстраданной правды, столько пережитой вместе боли и чистой, светлой надежды, что никакие параграфы законов и воинские уставы больше не имели значения.

— Обещай мне кое-что, Алексей, — прошептала она, глядя ему прямо в душу своими темными, ясными глазами.

— Что, Верочка?

— Обещай, что в следующий раз, когда над городом снова сгустятся тучи… ты не пойдешь на этот карниз один.

Платонов улыбнулся — мягко, тепло, притягивая ее к себе за плечи:

— Обещаю, гражданка следователь. Теперь только вместе. На все калибры.

Она тихо вздохнула, уткнувшись лицом в воротник его свитера, и за окном над спящей, отстоявшей свой покой Москвой медленно зажигались первые холодные декабрьские звезды, освещая путь в новую, еще не написанную главу их общей жизни.

Глава 31

Актовый зал главного управления на Петровке к семи вечера гудел, как встревоженный улей. Тяжелые портьеры из темно-вишневого бархата наглухо отсекали морозный сквозняк с площади, а из-под лепных карнизов лился мягкий, торжественный свет хрустальных люстр. В воздухе стояла та особая смесь запахов, которая бывает только на больших милицейских праздниках: терпкий дух трубочного табака «Золотое руно», едкий парикмахерский «Шипр», мокрая шерсть парадных мундиров и сладковатый аромат свежего сургуча от наградных коробок.