МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 9

— Легавые! — взревел подручный, с размаху обрушивая тяжелое железо сверху вниз.

Алексей среагировал мгновенно: резко ушел вправо под замах, пропуская свистящий ключ буквально в миллиметрах от уха, так что воздух обдало машинным маслом. Сократив дистанцию вплотную, сыщик правым локтем всадил удар точно под челюсть громилы, а затем, крутанувшись на опорной ноге, провел короткую подсечку под опорную голень.

Детина потерял равновесие, взмахнул руками и с оглушительным звоном влетел спиной в деревянный стеллаж с медными тазами и заготовками для примусов. Вся эта посудная лавина обрушилась на него сверху, однако верзила оказался крепким: он зарычал, отбросил разбитый таз и попытался достать нож из сапога. Платонов не стал размениваться на академический бокс — шагнул вперед и от души припечатал челюсть бугая тяжелым носком ялового сапога. Голова детины мотнулась, глаза закатились, и он затих, уткнувшись носом в ворох тряпья.

В этот момент за перегородкой щелкнул замок, и в мастерскую через служебный лаз шагнул Костя Громов. В руке капитана тускло воронел взведенный «ТТ», направленный прямо в переносицу пытавшегося уползти старика.

— Ба, да тут у вас прямо цирк с конями, — весело осклабился Грач, переступая через медные обрезки. — А ты хорош, Леха, без шума и пыли, чисто на классе сработал. Здорово, Самоварыч. Чего это мы в такую рань чемоданы на вокзал ладим? Неужто здоровье поправить в Сочи намылился?

Старик сидел у стены, держась за ушибленный бок, и затравленно оглядывал двух оперов:

— Не душегуб я, граждане начальники… Христом богом клянусь, ничего не знаю! Я только железо гну, паяю…

— Ага, а глушители к вальтерам у тебя сами собой из примусных трубок выплавляются, от большой святости, — усмехнулся Алексей, подходя к верстаку и сдергивая брезентовую ветошь.

Под тканью лежал аккуратный деревянный ящик, в котором тускло поблескивали цилиндрические насадки с резьбой и несколько пачек новеньких, еще пахнущих типографской краской сталинских сторублевок — явная доля за тишинское дело.

— Ну вот и доказательная база для товарища Шестаковой, — протянул Грач, пряча пистолет в кобуру. — Теперь дедуля нам сам споет, кому партию сдавал и где Горбатый со своей кодлой схоронился…

Договорить опер не успел.

С улицы, со стороны глухого переулка, донесся резкий визг автомобильных тормозов, сменившийся глухим хлопком захлопнувшихся дверей. В следующий миг тишину разорвал отчаянный, надрывный детский визг:

— Полундра! Дяденька, стреляют!

Стекла низких оконцев мастерской разлетелись в пыль с чудовищным звоном. Внутрь полуподвала хлынул плотный, безжалостный свинцовый шквал. Пули с гулким воем вгрызались в кирпичные стены, выбивая тучи едкой известковой крошки, рикошетили от наковальни и крошили дубовые полки в щепу. Сухой, дробный треск немецких пистолетов-пулеметов перемежался басовитыми, раскатистыми выстрелами из обрезов.

Банда не собиралась оставлять свидетелей. Налетчики пришли зачистить оружейника, пока тот не успел раскрыть рот на допросах.

— Ложись, твою мать! — рявкнул Платонов, бросаясь на пол и увлекая за собой застывшего от ужаса старика.

Один из нападавших полоснул длинной очередью прямо по косяку двери, пытаясь срезать все живое на уровне пояса. Самоварыч тонко, по-бабьи взвизгнул: пуля достала его по касательной, распоров плечо и заставив выкатить глаза от боли. По серому фартуку мгновенно расползлось темное липкое пятно.

Грач перекатился за массивную чугунную станину токарного станка, вжимая голову в плечи. Его плащ в двух местах уже был пробит осколками кирпича.

— Их там четверо как минимум! — перекрывая грохот пальбы, проорал Костя, выхватывая «ТТ» и вжимаясь в металл. — На машине прикатили, черти! Зажимают вход, сейчас гранату сунут — и нам крышка!

Алексей выглянул из-за угла верстака. В полуметре от него, прямо у распахнутой настежь наружной двери, вжавшись в землю под навесом дровяника, корчился от смертного ужаса Петька. Мальчишка закрыл голову руками, а вокруг него фонтанчиками взлетала мерзлая земля под ударами пуль. Еще секунда — и шальной свинец разорвет пацана в клочья.

— Грач, прикрой угол! — крикнул Платонов, доставая из кармана тяжелый наган.

— Ты куда, сдурел⁈ — взвыл Громов, но уже вскинул ствол, открыв частый прицельный огонь по оконным проемам, заставляя стрелков снаружи на секунду пригнуть головы.

Алексей, не раздумывая ни доли мгновения, выкатился в дверной проем. Бок, ушибленный во вчерашней драке, отозвался резкой вспышкой, но мозг работал холодно и расчетливо, отсекая лишнее. Схватив пацана за ворот ватника, опер с силой дернул его на себя, затаскивая в глухую тень дверного откоса. Над самой головой с сухим щелчком выбило кирпичную крошку, осыпав фуражку серой пылью.

— Сиди и не дыши, — выдохнул Алексей в лицо трясущемуся мальчишке и тут же перехватил стонущего старика под мышки, оттаскивая обоих в самую дальнюю нишу за кирпичную печь, куда не доставали прямые рикошеты.

На дворе тем временем закипал настоящий бой. Налетчики поняли, что из мастерской огрызаются, и пошли на сближение, надеясь забросать подвал гранатами через окна. Один из бандитов, в длинном драповом пальто и натянутом на лоб картузе, перебежкой рванул к дровянику, держа в руках трофейный «шмайссер».

Платонов хладнокровно приник к кирпичному выступу двери, поднял наган, поймал мушкой силуэт нападающего на упреждении и плавно нажал на спуск.

Тяжелый выстрел револьвера разорвал сырой воздух. Пуля ударила налетчика прямо в грудь, сбив с шага и отбросив назад на штабель березовых бревен. Автомат вывалился из ослабевших рук, загремев по камням.

— Есть один! — крикнул Алексей, перекатываясь на другое колено. В барабане оставалось шесть патронов.

Снаружи яростно заматерились. Вторая волна огня была еще плотнее: нападавшие поливали дверной проем веером, не давая высунуться. Грач в ответ стрелял скупо, экономя патроны и выцеливая вспышки из-за угла станка.

— У меня последний магазин! — донесся сквозь грохот осипший голос Кости. — Если полезут кучей — пойдем в рукопашную!

— Не полезут, берегут шкуру! — отозвался Платонов, вжимаясь в пол рядом с раненым оружейником. Дед хрипел, лицо его сделалось серым, но старик был еще в сознании. — Терпи, Самоварыч, не дождешься ты похорон за казенный счет.

Один из нападавших попытался проскользнуть к слуховому окну с армейской «лимонкой» в кулаке, выдернув чеку зубами. Алексей заметил движение тени в проеме, вскинул револьвер и дважды выстрелил навскидку прямо сквозь остатки оконной рамы. Бандит коротко охнул, выронил гранату под собственные ноги и отчаянно заверещал:

— Братва, полундра!..

Глухой разрыв гранаты в мокром переулке разметал осколки и щебень, заставив землю под ногами вздрогнуть. Во дворе поднялся истошный вой раненого уголовника, захлебнувшийся новой серией хаотичных выстрелов.

Патроны таяли на глазах. У Алексея оставалось всего два патрона в каморах, Грач щелкнул затвором, вставшим на задержку. На дворе наступила короткая, зловещая тишина, нарушаемая лишь треском догорающей загородки дровяника да тяжелым дыханием раненого жестянщика.

Уцелевшие бандиты, поняв, что у заблокированных оперов заканчивается боезапас, уже собирались сделать последний бросок к дверям, как вдруг из глубины Колокольникова переулка донесся нарастающий, тяжелый рев форсированного мотора.

Этот утробный железный звук ни с чем нельзя было спутать — так ревел мощный двенадцатицилиндровый двигатель бронированного правительственного лимузина или тяжелого оперативного фургона, летящего на пределе возможностей по узким столичным мостовым. А секундой позже серые стены старых домов содрогнулись от пронзительного, воющего рева механической милицейской сирены, взрезавшей туманное утро Москвы.

— МУР! Шухер, легавые облавой идут! — в панике заорали во дворе.

Хлопнули дверцы заведенной машины нападавших, визгнула резина по мокрому булыжнику, и легковушка налетчиков рванула в сторону Цветного бульвара, унося оставшихся в живых бандитов. Но уйти им было не суждено: на въезде в тупик послышался глухой сокрушительный удар металла о металл, звон лопнувших лобовых стекол и треск ломающегося железа — дежурный броневик перехватил беглецов прямо в узком горле подворотни.