МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 8

Грач покосился на напарника с легким удивлением, в котором мелькнуло профессиональное уважение:

— Смотри-ка, а голова-то у тебя и впрямь на место встает. Что еще видишь, товарищ следователь? Только без заумных догадок, строго по фактам.

— Из тонкой жестяной трубы над карнизом идет дым, — ровным, сухим тоном перечислил старлей, чувствуя, как внутри привычно включается холодный аналитический расчет. — Дым прозрачный, почти без копоти, пахнет не дровами, а древесным углем. Значит, работает горн или небольшая плавильная печь. В такую рань при закрытой лавке просто так железо греть не станут. Либо уничтожает улики и переплавляет матрицы, либо доделывает срочный заказ. И второе: на утоптанной глине перед порогом четкий след от шин тачки или тяжелой тележки. Глубокий, земля влажная. Что-то увесистое выволокли наружу не больше часа назад.

Костя прищурился, вглядываясь в серые колеи у входа, и медленно выдохнул сквозь зубы:

— Тележка, говоришь… Если он инструмент и готовый товар вывозит частями, значит, скидывает хвосты. Мой человечек не соврал: Самоварыч почуял, что после Тишинки за ним придут. Паленым запахло на всю Москву.

— Вопрос в другом, — Алексей чуть подался вперед, прикрывая обзор со стороны переулка широким плечом. — Кто на стреме? Такой тертый дед в одиночку паковать добро не станет. Должен быть дозорный.

Громов коротко дернул подбородком в сторону противоположного угла двора, где под навесом для сушки белья сидел на перевернутом ящике паренек лет четырнадцати в поношенном взрослом ватнике с подвернутыми рукавами. Мальчишка делал вид, что увлеченно строгает перочинным ножиком сосновый брусок, однако каждые десять секунд бросал быстрые, нервные взгляды на входную арку.

— Шкет из местных, зовут Петька-Шустрый, — прошептал Грач. — Отец на Одере остался, мать на чулочной фабрике в две смены вкалывает, а пацан у Самоварыча на побегушках за мелкую копейку крутится. Замешкается чужой в подворотне — пацан свистнет или железякой по ведру грохнет, и дед через черный ход в соседний проходной двор сиганет. А там такие катакомбы еще с купеческих времен остались, что роту автоматчиков запустить можно — без толку.

— Черный ход где выходит? — деловито осведомился Платонов.

— На Цветной, через заброшенную котельную прачечной.

— Значит, делимся, — Алексей быстро прикинул план в уме, привычно выстраивая тактическую схему. — Ты берешь на себя выход у прачечной. Шум поднимать нельзя, иначе пацан подаст сигнал, и старик уйдет в отнорок раньше, чем мы добежим до порога. Я аккуратно снимаю дозорного — без рукоприкладства, просто заговариваю зубы и блокирую свисток. Затем стучусь в центральную дверь условным стуком. Как он клиентуру пускает, знаешь?

— Три коротких, пауза, два тяжелых костяшками в нижнюю филенку, — усмехнулся Костя, и на его бледных губах заиграла злая, азартная улыбка бывалого разведчика. — Слышь, Платонов… Ты после своей контузии будто в академиях генштаба подучился. Раньше ты в таких случаях просто выбивал дверь сапогом и орал дурным голосом про советскую власть.

— Люди меняются, капитан. Особенно когда им пулей череп полирует, — невозмутимо парировал старлей. — Хватит языком молоть, время уходит. Пока мы тут обмениваемся любезностями, дед последний ствол в тигель опустит.

— Добро, — кивнул Громов, подтягивая пояс плаща и проверяя рукоять пистолета под мышкой. — Дай мне ровно две минуты дойти до котельной дворами. Если внутри начнется стрельба — на рожон не лезь, пригнись за дровами. Второй раз в лазарет я тебя на своем горбу тащить не нанимался, спина казенная.

— Не переживай за мою шкуру, Грач. Лучше следи, чтобы через твою прачечную дед на трамвай не сел. Пошел.

Костя бесшумно, точно дворовый пес, скользнул вдоль глухого забора и в два счета растворился за штабелями сырых досок.

Алексей выждал положенные сто двадцать секунд, считая удары пульса в виске, поправил воротник пальто, стряхнул с рукава прилипшую щепку и, напустив на лицо выражение праздной утренней скуки, неторопливо шагнул из тени дровяника прямо к мальчишке под навесом.

Алексей ступал мягко, не спеша, чуть ссутулив плечи и держа руки в карманах, всем своим видом изображая праздного прохожего, случайно забредшего в этот богом забытый тупик.

Мальчишка под навесом мгновенно напрягся. Стружка, свернувшись тонкой спиралью, замерла под лезвием ножика, а цепкие серые глазенки уставились на приближающегося сыщика с неприкрытой волчьей настороженностью. Рука паренька незаметно поползла к нагрудному карману поношенного ватника, где угадывалось что-то твердое — скорее всего, самодельный жестяной свисток или пустая гильза, приспособленная для резкого свиста.

— Слышь, земляк, — негромко, доверительно окликнул его Алексей, притормозив в паре шагов и зябко передернув плечами. — У вас тут в колодце вода не перемерзла еще? С лазарета топаю, во рту сушь, хоть спички зажигай.

Пацан насупился, машинально подавшись назад:

— Нету тут никакой воды, дядя. Сломана колонка. Шел бы ты отсюда по-хорошему, здесь не проходной двор.

— Да ладно тебе ерепениться, орел, — хмыкнул старлей, делая еще полшага вперед и протягивая раскрытую ладонь, на которой блеснула круглая медная монетка в двадцать копеек. — На, держи на леденцы, жалко тебе, что ли?

Жадность на мгновение победила воровскую выучку. Глаза подростка метнулись к пятаку, рука дернулась навстречу, и в эту же секунду Алексей сработал на чистом автоматизме.

Перехватив тонкое запястье мальчишки мягким, но стальным захватом, сыщик второй рукой аккуратно выбил щепорезом ножик из его онемевших пальцев, одновременно шагнув вплотную и прижав локоть шкета к его же собственным ребрам. Другой рукой он ловко нырнул в вырез ватника, нащупал медную трубочку свистка на суровой нитке и срезал ее одним коротким движением спрятанного в рукаве кастета.

Мальчишка судорожно раскрыл рот, собираясь заорать во всю глотку, но Платонов лишь наклонился к его уху и произнес тихо, с леденящей, обжигающей серьезностью:

— Тихо, Петька. Пикнешь хоть букву — и вместо теплой маминой кухни поедешь в Даниловский распределитель для трудных подростков лет на пять, рукавицы для лесоповала шить. А если посидишь тихо вот на этом ящике, пока взрослые дяди разговаривают, я сделаю вид, будто тебя здесь вообще не стояло. Усек расклад?

Парень судорожно сглотнул слюну, покосился на тяжелый подбородок сыщика и побелевшими губами часто-часто закивал.

— Вот и умница. Ноги подбери и сиди, ворон считай.

Оставив перепуганного дозорного на месте, Алексей развернулся и упругой кошачьей поступью направился к полуподвальной двери. Сердце в груди стучало ровно и тяжело, выверенно отсчитывая секунды. Грач к этому моменту уже должен был перекрыть черный лаз в старой прачечной.

Подойдя к кованой притолоке, опер замер, прислушался к глухому перестуку молоточка внутри и выбил костяшками пальцев условный сигнал: три коротких, сухих удара в верхнюю плаху, секундная пауза и два веских, глухих толчка в нижнюю филенку.

За дверью сразу все стихло. Послышалось шарканье тяжелых войлочных чуней, скрипнула отодвигаемая железная задвижка, и в образовавшуюся щель осторожно высунулось сморщенное, испятнанное сажей лицо с подслеповатыми глазами из-под оловянных очков.

— Кого там черти принесли ни свет ни заря? — прошамкал старик, щурясь на утренний свет. — Сказано же, закрыто до пятницы, угля нету…

— Зато у нас свинец свежий подвезли, Самоварыч, высшей пробы, — с оскалом прошептал Платонов и всем весом навалился плечом на створку.

Дверь с грохотом распахнулась внутрь, выбив из рук старика керосиновый фонарь. Дед кубарем полетел на заваленный железной стружкой пол, однако внутри мастерской опер оказался вовсе не один на один с перепуганным жестянщиком.

Из темного угла, из-за верстака с тисками, с утробным рыком метнулся здоровенный детина в засаленном кожаном фартуке — видимо, подручный или молотобоец. В лапище верзилы свирепо блеснул полуметровый стальной разводной ключ, способный раскроить голову вместе с казенной фуражкой до самых зубов.