МУР 1951 (СИ) - Симович Сим - Страница 118

В комнате его уже ждали.

Громов сидел на подоконнике, прислонившись затылком к холодному стеклу. Под здоровым глазом разведчика залегла синюшная тень бессонной ночи, а на коленях капитан держал раскрытую брезентовую сумку, в которой тускло поблескивали снаряженные автоматные рожки к трофейному «шмайссеру». Увидев начальника отдела живым, невредимым и без единой царапины на широкой шее, Костя на мгновение выронил изо рта незажженную папиросу, судорожно сглотнул и с немым, диким изумлением уставился на командира.

— Матерь божья… — хрипло выдохнул разведчик, мотнув головой. — Виктор Иванович… На шоссе же железо в щепки разнесло, у Кольки полголовы срезало, а вас… вас пулемет в упор решетил! Мне Платонов плел про броню в спинке сиденья, да только я сам в той лощине следы крови на траве видал — там ведро вытекло!

— Заткнись, Громов, — ровным, гудящим басом оборвал его Крид, проходя к своему столу и небрежно бросая фуражку на сейф. — В рубашке я родился, ясно тебе? В тяжелой кольчужной рубашке сибирской работы. Пулеметчик криворукий попался, по касательной полоснул, а кровь в салоне в основном Воронова была, царство ему небесное. Меньше языком трепли в курилках, если погоны дороги. Садись к столу.

Дверь тихо скрипнула, и в кабинет скользнула Вера.

Она была в гражданском демисезонном пальто, накинутом поверх форменного прокурорского кителя, с плотно повязанным шерстяным шарфом. Лицо девушки казалось фарфоровым от холода и предельной сосредоточенности, но в темных глазах горел тот самый упрямый, несгибаемый огонь, с которым она шла на самые безнадежные допросы. В руках юрист третьего класса держала пухлую кожаную папку с сургучной печатью Военной прокуратуры Московского гарнизона.

Следовательница быстро подошла к Платонову, на секунду сжала его холодные пальцы своей теплой ладонью, бросив короткий тревожный взгляд, и положила документы на зеленое сукно перед Кридом:

— Я подняла спецчасть архива трибунала по личному предписанию зампрокурора города. Пришлось поднять дежурного офицера по тревоге, но бумаги у нас. Вы были правы, Виктор Иванович. Утреннее нападение на Можайке — это не бандитская вылазка и не провокация ведомственных соседей с Лубянки. Здесь замах на порядок шире.

Алексей пододвинул к себе настольную лампу, накрыв свет зеленым стеклянным колпаком, и разложил на столе лист плотной бумаги с машинописным текстом оперативной сводки:

— Пулемет Дегтярева, из которого били по машине, и оба пистолета-пулемета брошены в полукилометре от места засады, в мелиоративной канаве. Номера на казенниках нападавшие сбить не успели — торопились уйти к товарной станции. Наш эксперт в лаборатории на Петровке протравил металл кислотой за сорок минут. Оружие числится за комендантским батальоном обеспечения Кантемировской танковой дивизии, расквартированной в Наро-Фоминске. Списано по акту якобы на боевые стрельбы три недели назад.

— Танкисты, значит… — процедил сквозь зубы Грач, и пальцы его сжались в тяжелый кулак. — Фронтовая косточка. Вот почему на шоссе завал устроили по всем правилам инженерной разведки, со связками еловых лесин и секторами обстрела крест-накрест. Кто командует батальоном?

— Батальоном командует майор Саблин, — Вера раскрыла свою папку, вынув несколько карточек строгой учетной формы с гербовыми штампами. — Бывший адъютант генерал-лейтенанта Шахова. А вот сам генерал Шахов — фигура куда более примечательная. В сорок пятом командовал танковым корпусом на Одере, Герой Советского Союза, любимец опальных маршалов. В сорок восьмом попал под негласную чистку по делу о вывозе немецкого имущества, потерял должность в центральном аппарате Министерства вооруженных сил и был сослан замкомандующего округом по тылу. Человек с железной волей, бешеным самолюбием и смертельной обидой на кремлевское руководство.

Платонов слушал, сопоставляя ее слова с тем, что хранилось в его собственной памяти историка и криминалиста из двадцать первого века. Весна пятьдесят второго года была временем, когда гигантская империя замерла в параличе страха перед неизбежным: здоровье семидесятидвухлетнего Сталина стремительно ухудшалось, в узком кругу Политбюро шла подковерная грызня между Берией, Маленковым и Хрущевым, а в армейских верхах глухо клокотало недовольство генералов, которых после великой Победы снова загнали в жесткие рамки политического надзора.

— Шахов там не один, — негромко произнес Платонов, вглядываясь в фамилии офицеров окружного штаба. — Армейский тыловик дивизию самовольно с зимних квартир не сдвинет. Чтобы поднять танки и прогнать их пятьдесят километров до застав столицы, нужны люди в оперативном управлении Генерального штаба и санкция на проведение внеплановых учений с боевой тревогой.

Крид медленно кивнул, барабаня тяжелыми пальцами по крышке стола:

— В точку бьешь, Алексей. Теневой штаб сколочен грамотно. Возглавляет его генерал-полковник Воропаев из инспекции сухопутных войск. Старый служака, академик военной мысли, обиженный тем, что в сорок шестом его отодвинули от распределения наград и должностей. Они назвали себя «Военным союзом спасения». По их замыслу, когда вождь на Ближней даче сделает последний вздох — а до этого, судя по докладам кремлевских врачей, остались считаные месяцы, — в городе начнется свара за власть. Берия бросит внутренние войска перекрывать правительственные правительственные спецтрассы, МГБ замкнется на охране наркоматов. И в этот самый момент армейские заговорщики планируют ввести в Москву два танковых полка под предлогом предотвращения беспорядков.

— А дальше что? — подался вперед Громов. — Захват Кремля?

— Дальше — полевой трибунал, Костя, — Крид скривил губы в жесткой, волчьей усмешке. — План простой, как топор. Блокировать радиокомитет на Шаболовке, захватить Центральный телеграф, распустить органы госбезопасности, а верхушку партаппарата объявить изменниками Родины и виновниками послевоенной разрухи. Власть переходит к хунте из пяти генералов. Для москвичей объявят осадное положение, на перекрестках выставят броневики с пулеметами, а любые попытки сопротивления будут давить гусеницами без предупреждения.

Вера опустила глаза на исписанные фиолетовыми чернилами листы следственных донесений:

— Вчера вечером через военную цензуру случайно прошел перехваченный пакет из штаба округа. Документ шел с пометкой «Особой важности, только адресату». В нем — расписанная по минутам сетка движения колонн по Минскому и Ленинградскому шоссе. Время готовности — сорок восемь часов с момента получения условного сигнала по радио: «Буря над Волгой». И расстрельные списки на триста сорок фамилий. В первой десятке — руководство милиции, комиссар Мальцев и… вы, товарищ майор.

— Вот почему Воропаев так торопился меня под лесинами закопать, — глухо отозвался Крид. — Знал, пес штабной: пока уголовный розыск на ногах, пока наши оперативные группы держат улицы, мы любой его батальон в городе встретим как фашистский десант. Разоружим на заставах, перережем снабжение и поднимем рабочие дружины автозавода. Без нейтрализации МУРа их переворот захлебнулся бы в первые три часа на Садовом кольце.

В кабинете повисла тяжелая, душная пауза. На старых ходиках за спиной майора с сухим металлическим щелчком упала минутная стрелка, отмерив половину шестого утра. За мутным окном начинал синеть холодный московский рассвет, очерчивая контуры доходных домов на Страстном бульваре.

Платонов поднялся, расправив плечи, и встретился взглядом с бессмертным командиром. Офицер из будущего слишком хорошо понимал, к какой кровавой катастрофе мог привести этот мятеж: вместо хрупкой послесталинской оттепели и постепенного освобождения миллионов людей страна могла сорваться в пучину военной диктатуры и гражданской резни прямо посреди ядерного противостояния с Западом. Историю нельзя было ломать через колено армейскими гусеницами.

— Где сидит руководство мятежа, Виктор Иванович? — коротко спросил Алексей, поправляя кобуру нагана под пиджаком.

Крид достал из бокового кармана сложенную вчетверо карту с синими карандашными пометками: