Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 83

— Псков стоит.

Елена Ивановна перекрестилась.

— Слава Богу.

Иван прочел еще несколько строк.

— Баторию приступы дорого обошлись. Теперь посольских людей к переговорам собирают. Папский посол Поссевин опять между сторонами хлопочет.

Имя я узнал. Антонио Поссевино я помнил по школьной истории довольно своеобразно. В моем времени на него ссылались, когда рассказывали, как Иван Грозный убил сына посохом. Потом спорили, можно ли этому верить. До картин на тот же сюжет оставалось еще несколько веков.

Сам царевич сидел передо мной, живой и уставший после дороги.

Бельский попросил грамоту и быстро прочитал.

— Где встречаться будут, уже решили?

— Пока к Запольскому Яму собираются. Отцу надо решать, что отдавать, чего назад требовать. И кому переговоры вести поручить. Засиделся я здесь.

Последние слова Иван сказал очень расстроенно.

— Завтра надо быстрее идти.

— Насколько быстрее? — спросил я.

Иван посмотрел на меня. Похоже, собирался ответить резко, но сдержался.

— Сколько можем прибавить, чтобы обоз целым дошел?

— Если дорога лучше будет, немного времени выгадаем. Все равно нам ждать сани Елены Ивановны и тяжелые повозки. Погоним сейчас — больше простоим, пока лошади отдохнут.

— Из-за меня тоже всех задерживать не надо, — сказала Елена Ивановна. — Сегодня ведь доехала.

Иван нахмурился.

— Мне надо, чтобы отец скорее получил от меня весть.

— Так отправь гонца со сменой лошадей. Он на несколько дней нас обгонит.

Бельский отложил грамоту.

— Верно. Пошли своего к Государю. А я отдельно человека в Москву отправлю.

Иван повернулся к нему.

— Беглых искать?

— И того, с больной рукой.

Богдан говорил довольно задумчиво. Он собирался поручить розыск своим людям в Москве, передавать такое через обычную переписку не хотел. Его знакомые могли тихо проверить дворы, где прежде служили исчезнувшие, расспросить о мужчине с поврежденной кистью. Посланцу надо было добраться до них напрямую.

— Вместе поедут? — спросил Иван.

— До развилки могут вместе. Дальше мой свернет.

Царевич больше расспрашивать не стал. Велел позвать писца и двоих своих людей. Через несколько минут ему освободили край стола, принесли чернильницу. Кто-то еще искал сухую бумагу.

Иван диктовал отцу письмо. Вести получил, готов вернуться к государственным делам и заняться переговорами. Здоровье восстановилось, дорогу переносит, едет обратно. Отдельно просил присылать навстречу известия о войне и переговорах.

Я поднял голову. Грамота о моей участи у него была, интересно, как мою судьбу решат. В какой-то момент меня начало это злить. Почему кто-то должен что-то решать в моей жизни? Может махнуть рукой на весь этот род, царство и свалить?

Пока я размышлял и искал оправдания окружающим, определились с гонцами. К полуночи закончили. Гонец Ивана должен был выехать затемно. Человек Бельского собирался позже, чтобы их отъезд меньше связывали между собой.

В отведенной мне комнате Серый сонно заворчал, покрутился на подстилке и снова улегся. Я тоже лег. За стеной еще долго ходили и переговаривались.

Подняли меня до рассвета. Царевичев гонец сидел верхом. Иван сам передал ему запечатанную грамоту, негромко напутствовал. Слов я не разобрал. Люди у ворот отворили створки, всадник вывел гнедого на дорогу шагом. Прибавил только за околицей.

Надо что-то придумать, чтобы получить боярство. Надоели…

Глава 31

В Москву мы вошли после полудня. Последние несколько верст ехали медленно: на дороге стало теснее, возницы встречных подвод правили к краю. У ворот приходилось ждать, пока люди царевича освободят проезд. Я держался возле лошадей и поначалу больше следил за копытами на утоптанном снегу, чем за городом.

Потом начались странности.

Перед развилкой передовой всадник еще только поднял руку, показывая вправо, а я уже потянул повод в ту сторону. За высоким забором оказался большой конюшенный двор. Чуть дальше, а я знал по «воспоминаниям» Сухого, проезд сузится и придется пропустить сани вперед.

С Москвой Сухого связывало многое.

Как обычно после приезда во дворе суетились, снимали поклажу и разводили верховых. У сарая спорили, кому занимать теплое место, рядом вытаскивали сено. Я отвел своего коня к свободному месту и помог конюху снять седло. Рядом широкоплечий мужчина с седой прядью в темной бороде ругал двух молодых слуг.

Мужчина стоял ко мне боком, но я вспомнил его: Степан Шестак.

Еще до того, как он повернулся, я вспомнил его рыжего мерина с белым пятном под горлом и его привычку держать запасные рукавицы за поясом. Самого мерина, вероятно, давно уже не было, а рукавицы Степан носил там же.

Степан прищурился в мою сторону и бросил разговор с конюхами.

— Сухой? Вот уж встреча.

Он подошел и обнял меня по-свойски. Я ответил, стараясь скрыть неловкость. Он помнил несколько лет нашей службы. Я же помнил только имя да кое-какие мелочи.

— Давно тебя не видел, — сказал он, отступив на шаг. — Думал, все при Бельском крутишься.

— При нем и был. Сейчас с царевичем приехал.

— Вижу, ага. Слыхал еще, что ты лошадьми занялся. Решил, люди врут.

— Коневалом служу.

Степан посмотрел на сумку с инструментами у моего пояса.

— Раньше тоже к коням особое внимание уделял, если в дороге что приключалось. Только служба у тебя другая была.

Я вспомнил телегу в грязи и жеребую кобылу у обочины. Степан держал ей голову. Ни места, ни года вспомнить не смог.

— Значит, пригодилось.

— Ага, видать, пригодилось.

Его позвали от сарая. Степан обернулся, велел поставить овес в сухое место, затем снова заговорил со мной:

— Вечером увидимся. Посидим, коли время будет.

Я ничего обещать не стал. Он и не ждал обещания, просто хлопнул меня по плечу и пошел к своим мешкам.

Удивляло что никакого почтения или осторожности не было. Степан говорил со мной как с человеком, которого давно знает и которому привык доверять. Ни Бельского, ни царевича между нами в этом разговоре словно не существовало.

Другой знакомый окликнул меня, когда я проверял гнедого Ивана Ивановича. По голосу я и его «узнал».

Онуфрий Рудаков стоял у прохода, опираясь на стену плечом. Лет ему было заметно больше пятидесяти. Он хромал и я тут же вспомнил старую рану в колене. А заодно и то, что после второй чарки Онуфрий начинал рассказывать про Новгород, причем каждый раз одну и ту же историю.

— Жив, стало быть, — сказал он.

— Пока да.

Онуфрий подошел ближе и посмотрел на гнедого.

— Хороший конь.

— Спокойный. В дорогу самое то.

— А я слыхал, ты теперь их лечишь.

— Приходится.

Я отвечал максимально односложно, не пытаясь завязать разговор. Да и не думал я о том что будут такие ситуации.

Онуфрий провел ладонью по шее мерина и ощупал плечо.

— Тебе, может, и подходит. Ты раньше человека мог весь день слушать и ничего про него не понять, а на коня глянешь — сразу знал, сколько тот прошел и когда кормлен.

Я промолчал.

— А помнишь, под Серпухов ходили, к Коломне? По литовской дороге дважды ездили. Ты впереди держался. Если посылали тебя одного, следом другого человека ставить не было нужды: что поручили, то и сделаешь. Хорошие были времена…

Онуфрий говорил буднично.

Я спросил про колено. Зимой сильнее тянуло, верхом он еще ездил, хотя дальних разъездов старался избегать. Мы поговорили несколько минут о людях; половину имен я узнавал, остальные слышал будто впервые.

— Забыл уже? — спросил Онуфрий.

— Бывает, да…

Он внимательно посмотрел на меня, потом пожал плечами.

— После такой службы всякий что-нибудь да забудет. Сыщешь время — приходи. Мои тут недалеко.

Он назвал двор. Я сразу понял, где тот находится, хотя сам там никогда не был.