Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 82

Невысокая рыжая кобыла годилась легкому гонцу: долго держала ход, спокойно отходила от других лошадей. А возле широкогрудого серого я задержался. Ларион собирался отдать его одному из молодых охранников, но я попросил оставить мерина запасным.

— Чем он тебе приглянулся?

Я и сам не сразу сообразил бы, что ответить. Пока рядом тащили жердь, мерин стоял спокойно. Конюх хлопнул дверью — тот даже не дернулся. Из соседнего стойла увели лошадь, но серый вслед за ней не потянулся.

— Если в дороге придется кого-нибудь пересадить, с ним возни меньше будет, даже от шума не шарахается.

Ларион согласился, а я еще немного постоял возле стойла.

Ближе к полудню конюх торопливо освободил проход: во двор въехал Иван Иванович на своем вороном. Судя по тому, как разгорячился жеребец, царевич уже успел сделать несколько кругов. Конь был хорош, и Иван сидел на нем с явным удовольствием. Уговорить его пересесть будет непросто.

После нескольких недель легкой работы вороной застоялся. Под Иваном шел собранно, слушался, но при каждом удобном случае норовил прибавить. У ворот вскинул голову. На развороте снова подался вперед, потом резко замедлил шаг, когда мимо протащили сани. Царевич справлялся уверенно, только все время приходилось придерживать жеребца и поправлять посадку.

— Давно на нем? — спросил я, когда Иван остановился возле нас.

— Сегодня только вывел. А что?

— В дорогу лучше другого взять.

Царевич посмотрел на меня, и Ларион благоразумно занялся ближайшей подпругой.

— С какой стати? Чем этот плох?

— Застоялся. До Москвы будешь его сдерживать.

— Я своего коня знаю.

Я пожал плечами, намекая, что он только выздоровел, зачем ему лишняя возня.

Иван погладил жеребца по шее. Тот переступил и потянулся к стоявшей впереди лошади.

— Конь здоров?

— Здоров.

— Тогда отстань от него.

Я указал Лариону на темно-гнедого мерина, которого утром оставили для верховой езды. Конюх вывел его из стойла. Мерину было лет десять. Крепкий, с широкой спиной, стоял смирно. Иван разглядывал без восторга.

— На этом предлагаешь ехать?

— Хотя бы до первого ночлега. На вороного потом пересядешь. Сам окрепнешь, его за это время поработают.

Царевич хотел возразить, но все-таки спешился. Сел на гнедого и проехал по двору шагом, затем пустил короткой рысью. Мерин спокойно миновал сани, переступил через разбитую колею возле ворот. Сзади зашумели обозные, а он даже с шагу не сбился.

Иван сделал еще круг и вернулся.

— Скучно на таком ездить.

— Зато к вечеру не устанешь.

Он покосился на меня, потом посмотрел на вороного. Конюх водил жеребца вокруг коновязи: удержать его на месте никак не удавалось.

— Ладно. До первого двора на гнедом, дальше решим.

После царевича уговаривать остальных стало легче. Рослый мужчина из его охраны, в тяжелом зимнем кафтане, собирался ехать на молодом гнедом. Невысокому гонцу достался широкий мерин, способный весь день нести куда больший вес. Я прикинул и попросил их поменяться.

Гонец кивнул на молодого:

— Этот порезвее моего будет?

— Ты легче почти на треть, оружия меньше. А ему, — я указал на охранника, — на широком сподручнее. Особенно на подъемах.

Они поменялись. Только тут я задумался, почему так быстро решил. Сразу учитывал, сколько всадник весит вместе с седлом и оружием, куда ему предстоит ехать. Прикидывал, зачем вообще может понадобиться этот человек в дороге. Рассуждал здраво, но делал это почти без усилий, словно давно привык.

Из монастыря вышли еще в темноте. Во дворе пока оставили зажженные факелы. Люди переговаривались вполголоса, конюхи по одному выводили лошадей к воротам. Перед отправлением я успел пройти вдоль обоза: проверил пару Елены Ивановны и гнедого под Иваном. Осмотрел еще нескольких упряжных.

Серого посадили в телегу с моими вещами, подстелив соломы. Щенок сразу добрался до ремня на сундуке. Проходившая мимо Аксинья вытащила кожу у него из пасти и сунула взамен старый обрезок.

— Сам потом сундук чинить будешь, — сказала она мне.

— Учту.

Аксинья вернулась к саням Елены Ивановны. Серый занялся обрезком.

За воротами мы растянулись по дороге. На первых верстах ехали легко. Проезжие уже укатали снег, возницы везли сани ровно, почти без тряски, телеги направляли по старой колее. Я было понадеялся, что и дальше так пойдем.

Иван ехал впереди саней. Гнедой держал ровный шаг, спокойно пропускал встречных.

Дальше пришлось сбавить ход. На открытом месте ветер сдул снег с бугров. До морозов здесь разбили землю колесами, теперь лошади тащили груз через затвердевшие гребни. Спустя несколько сотен саженей опять попадался хороший снег, за ним — голая земля. Кое-где приходилось объезжать ямы. На узких участках возницы проводили сани по самому краю старой колеи.

Упряжные быстро уставали. На ровном подъеме кобыла тянула бы с одинаковым усилием. Здесь она то шла свободно, то через десять шагов опять наваливалась грудью на хомут. Возницам тоже хватало работы. На спусках придерживали лошадей, где могли — направляли пары по более ровному месту. Иногда слезали и шли рядом.

На трудных участках возницы сами проверяли хомуты и шлеи, напоминать уже не требовалось. Когда выбрались на ровное место, прибавили ходу и к полудню добрались до небольшого селения. Там решили дать лошадям передохнуть.

Серый сидел в телеге, широко расставив лапы, и смотрел по сторонам с явным подозрением. Судя по всему, путешествовать ему уже разонравилось. Кожаный обрезок рядом был почти цел.

Я поставил щенка на землю. Сперва он ступал осторожно, потом освоился и сунул нос в снег. Аксинья принесла воды в небольшой деревянной миске.

— Полдороги через борт лез, — сказала она.

— Удержала?

— Вещи хорошо привязали, между ними застревал. А то давно бы по сундукам бегал. Непременно самый дорогой выбрал бы.

Серый попил, затем обошел телегу и вцепился зубами в ремень на оглобле. Аксинья легонько оттеснила его сапогом.

— Ну-ка, обратно.

На этот раз в соломе щенок сразу устроился. Вскоре уснул.

После привала опять пришлось ехать по плохой дороге. На длинном подъеме люди спешились, чтобы облегчить лошадям работу. Иван тоже слез с гнедого и повел его в поводу. Никто его об этом не просил.

Наверх он дошел сам. Несколько минут постоял, переводя дыхание, потом сел в седло. Устал заметно сильнее, чем хотел показать, зато хоть перестал торопиться.

Я тоже поднимался рядом со своим конем. По пути прикидывал, где удобнее держать запасную лошадь, кого в случае нужды послать вперед. Думал об охране саней и о том, кому вернуться за отставшими. Прежде пришлось бы над всем этим поломать голову. Теперь я рассуждал так же привычно, как оценивал дорогу и состояние лошадей. Польза была несомненная, но привыкнуть к этому я еще не успел.

До очередного двора добрались в сумерках. Конюхи принялись распрягать пары и разводить лошадей по местам. Иван спешился, погладил гнедого по шее и отдал повод своему человеку.

— На завтра его же оставьте.

Я улыбнулся и направился к вознице: тот уже тащил от сарая другой хомут.

К тому времени, как всех устроили на ночлег, совсем стемнело. Государевых разместили в большом дворе, обозные повозки поставили вдоль соседних изгородей. Лошадей отвели по сараям и под навесы.

Я задержался в конюшне.

В горницу пришел, когда Иван Иванович уже ужинал. Елена Ивановна сидела у стены на широкой лавке, вытянув ноги поверх свернутого тулупа. Утомилась, хотя держалась.

Хозяин двора вошел вместе с одним из людей царевича.

— Государь царевич, гонец с западной дороги. Грамоты привез.

Иван отставил миску. Ввели гонца. Мужик приехал изрядно вымотанный: сапоги до голенищ в грязи, на плечах мокрый снег. Борода слиплась. Он поклонился, достал из-под кафтана кожаный чехол и подал его царевичеву человеку.

Иван сломал печать и начал читать. Сначала лицо у него было прежним, потом он придвинул свечу и перечитал середину письма.