Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 75

— Люди замечают взрослые зубы. А эти быстро теряются.

— Оставлю.

— Зачем?

Она пожала плечами.

— Сам мне достался.

Я хотел сказать, что зуб вообще-то достался ее рукавице, и тут поймал ее взгляд. Аксинья смотрела на мои руки.

На мне были те самые теплые рукавицы, которые она принесла несколько дней назад. Правая потемнела от поводьев, на левой Серый успел оставить влажные следы лап. Аксинья протянула руку, взяла меня за кисть и повернула ладонь кверху.

— Уже уделал.

— Он старался.

Она провела пальцем по испачканной шерсти, отпустила руку и спрятала щенячий зуб в складку рукавицы.

Серый за это время вытащил кору целиком и понесся вдоль стены, припадая передом от тяжести добычи. В первом сугробе он снова увяз, выронил кору, тут же подхватил и полез дальше. За воротным столбом щенок свернул к поленнице и исчез из виду.

Аксинья пошла за ним.

— Теперь потеряем.

— Далеко не уйдет. У него добыча же.

За поленницей мы довольно быстро нашли Серого. Он лежал на снегу, прижав кору лапами, и с таким усердием обдирал ее передними зубами, словно именно ради этого его сегодня и вывели наружу.

Я занес Серого обратно уже притихшим. Утренний снег вымотал его лучше любой беготни по двору: щенок еще повозился на руках, потом ткнулся холодным носом мне под локоть и смирился. Возле моей двери его подхватил знакомый мальчишка из конюшенных, которому я велел отнести зверя на подстилку и дать воды. Сам пошел к конскому двору — проверить гнедого после вчерашней скачки собирался еще с утра.

Там обнаружилось занятие поинтереснее.

Перед навесом стояли легкие сани, рассчитанные на двух человек. На полозьях местами еще держался вчерашний жир, сиденье застелили мехом, у оглобель терпеливо дожидался крепкий гнедой мерин. Один из конюшенных поправлял гуж, другой расчистил снег перед выездом. Иван Иванович стоял рядом, затягивая на руке перчатку, и по выражению его лица понятно, что бесполезно советовать ему сегодня остаться в тепле.

За последние недели царевичу успели надоесть и лекарские наставления, и люди, которые следили за каждым его шагом. Слабость ушла, он снова подолгу держался на ногах и понемногу ездил верхом. Сегодня мороз и свежая пороша добили остатки благоразумия.

Я подошел как раз тогда, когда Иван взял вожжи у конюха.

— Далеко собрался, государь царевич?

Он оглянулся.

— До ближнего села и обратно. Дорогу посмотреть.

Я перевел взгляд на мерина. Спокойный, обут, оглобли целы. Потом на самого Ивана. Стоит уверенно, цвет лица хороший, дыхание ровное. Для короткой поездки причин возражать я не видел, хотя привычка следить за ним после всего случившегося въелась в подкорку. Оно и понятно, зря что ли его спасал в этом мире…

Царевич заметил мой взгляд.

— Не нравится тебе это, «лекарь»?

— Я думаю, сколько потом выслушаю от Богдана Яковлевича, коли тот узнает, что сам видел как царевич уезжает.

— Тогда садись рядом. Будет кому отвечать вместе со мной.

Отказаться я не успел. Иван уже устроился на переднем сиденье и взял вожжи. Мне оставалось забраться справа. Следом без лишних разговоров собрались двое из охраны; после недавней ночной ловушки царевича одного все равно бы не выпустили, и он к этому относился нормально.

Мерин тронулся с места. Во дворе Иван держал его шагом, миновал ворота, дождался, пока сопровождающие выберутся следом, и только тогда пустил рысью. Сани бесшумно заскользили по свежему накату. После телеги езда казалась непривычной: вместо тряски и скрипа колес — мягкое шуршание полозьев, короткие толчки на промерзших выбоинах и ровный ход коня.

Я устроился поудобнее и сразу понял еще одну вещь: Иван правил санями не первый десяток раз в жизни. Вожжи держал уверенно, мерина чувствовал, перед рыхлым участком заранее сбрасывал ход, на плотном снегу снова прибавлял. Здесь царского величия не надо было — обычный русский зимний навык, которому сын Государя научился раньше каких-либо придворных премудростей.

Некоторое время ехали молча. Воздух был холодный, снег под копытами мерина мелко хрустел. По обе стороны проселка белели поля, только на межах торчали стебли бурьяна, кое-где рос кустарник. От леса тянуло смолой.

Иван первым вспомнил вчерашнюю поездку.

— Правда, гнедой тебя потащил?

Я посмотрел на него.

— Кто сказал?

— Да половина двора. Вторая половина, думаю, приукрасила.

Пришлось признать:

— Было немного.

Иван рассмеялся, ничего больше из меня вытягивать не стал.

Мерин впереди прибавил. Иван чуть подался вперед и резвее пустил его по прямому участку. Сани пошли быстрее, снег запорошил край полости, мороз сильнее обжег щеки. Я сперва просто наслаждался ходом, потом дорога повернула вдоль леска.

Иван заранее придержал мерина, однако свежий снег под полозьями оказался рыхлым. На выходе из поворота сани повело наружу, правый полоз прошел боком, и я машинально вцепился в край сиденья.

Царевич заметил.

— Жеребца вчера меньше боялся?

— Того я хотя бы сам правил.

Он от души рассмеялся. Пришлось придержать мерина и перевести дух. Я тоже не удержался, хотя ладонь еще крепко держалась за край саней.

На следующем изгибе Иван прошел осторожно. Мерин вывел сани на накат, и мы снова вышли на прямую. Сопровождающие держались сзади, чуть в стороне, чтобы снег из-под копыт не летел в лицо.

Я поглядывал на Ивана. После быстрой езды у него порозовели щеки, глаза блестели. Руки на вожжах. Еще недавно после нескольких шагов по комнате ему приходилось садиться, а теперь он сам правил санями и явно сдерживал себя лишь потому, что обещал ехать недалеко.

В какой-то миг я прикинул число.

Конец ноября тысяча пятьсот восемьдесят первого года.

По тому варианту истории, который я знал, этого человека рядом со мной уже быть не должно. Даты его смерти в памяти расходились на несколько дней — то ли восемнадцатое, то ли девятнадцатое ноября, позднейшие рассказы путались еще сильнее.

А Иван сидел рядом, придерживал вожжи перед ухабом и сердито цыкнул на мерина, когда тот попытался свернуть к протоптанной обочине.

Я слишком долго на него смотрел.

— Что?

— Дышишь хорошо.

Он поморщился.

— Сухой, я уже понял, что жив.

— Я проверяю по привычке.

Я отвел взгляд и больше к его дыханию не прислушивался.

На пригорке Иван остановил мерина на минуту. Отсюда монастырь был виден поверх белых полей: стены, башни, темные крыши хозяйственных построек, дым над трубами. За ними тянулась дорога, по которой мы недавно приехали сюда из Слободы. По другой дороге медленно двигался воз с дровами, а возчик шел рядом с лошадью.

Иван поправил вожжи.

— Еще круг до леса и назад.

Я посмотрел на него, потом на ровную белую дорогу впереди.

— Едем.

Мерин снова взял рысь, сани мягко пошли с пригорка, и на этот раз я уже заранее уперся ногой в борт перед поворотом.

Обратно Иван Иванович правил спокойнее. Снег на дороге успели примять полозьями и копытами, кое-где проступила старая колея, поэтому перед монастырем царевич перевел мерина на шаг.

У внешних ворот образовалась небольшая заминка. Дорогу заняла телега, набитая домашним скарбом почти до верха. Сундук привязали поперек воза, поверх мешков лежали свернутые тулупы. На передке сидел тот самый мальчишка, которого вчера мать укутывала от холода. Сегодня кашель его мучил реже, и ребенок с явным интересом разглядывал наши сани.

Я узнал Федота. Он проверял постромки, подтягивал веревки и все посматривал на дорогу, словно боялся потерять лишний час.

Рядом с ним держался незнакомый мужик в добротном овчинном кафтане. Лошадь его стояла чуть в стороне, под седлом, а сам он разговаривал с одним из монастырских людей.

Федот увидел царевича, сорвал шапку и поклонился.

— Ну что, отпускают тебя? — спросил Иван.

— Отпускают, Государь. Слава Богу, управились.

В голосе у Федота слышалось такое облегчение, что спор о семи рублях сразу показался чем-то далеким.