Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 27

Проснулся я от того, что через перегородку теленок старательно обсасывал рукав моей куртки.

Я тогда орал, отбирал руку, ругался на запах и обещал, что никогда в жизни больше не стану спать в коровнике. Наш преподаватель, пришедший утром, посмотрел на мокрый рукав и сказал, что раз теленок сосет все подряд, значит, с аппетитом у него порядок, а куртка — небольшая плата за образование.

Обещание продержалось года два.

Я усмехнулся и вернулся к Воронцу. В сравнении с порубом Александровской слободы даже коровник из студенческой практики сейчас вспоминался как гостиница.

Через некоторое время я разрешил дать жеребцу немного хорошего сена. Именно немного. Савелий сам отмерил маленькую охапку и поставил перед Воронцом. Жеребец принял корм с таким видом, словно добился наконец справедливости после долгих притеснений.

Овес оставили, не хотелось проверять его желудок этим.

Бельский подошел под вечер. Воронец узнал хозяина и ткнулся мордой ему в плечо. Богдан Яковлевич провел ладонью между глаз, потом осмотрел коня. Я заметил, что он знает, где жеребца чесать и как тот любит ставить голову.

— До утра останешься тут? — спросил он.

О как. Серьезно? У меня есть выбор?

— Останусь. Если снова прихватит, будет лучше если я буду тут же.

Бельский хотел еще что-то сказать, потом просто велел своему человеку быть рядом и ушел.

Савелий предложил мне ночевать в небольшой каморке при конюшне, только я попросил оставить дверь открытой. Оттуда Воронца было слышно, а до стойла — несколько шагов. Спать рядом с жеребцом на подстилке я точно не собирался: шесть сотен килограммов этого пациента могут создать ситуацию, где надо будет лечить самого врача.

В каморке нашлась широкая лавка, овчина и несколько мешков, которые Савелий велел подложить под бок. Для другого человека запах конюшни вряд ли сошел бы за уют. У меня же впервые после попадания возникло приятно чувство — мне не надо прислушиваться к каждому шагу за дверью.

Я лег, подложил здоровую руку под голову и успел подумать, что преподаватель из института все-таки оказался прав тогда.

На следующей мысли я уже уснул.

Проснулся я от звука, Воронец жевал сено. Но больше всего меня радовало, что никто не тащил меня к царевичу, не спрашивал, отчего человек умирает после неизвестного снадобья. За стеной просто работали челюсти здоровеющего жеребца.

Я полежал еще немного на лавке, проверяя, насколько сильно затекла спина. Спал я, судя по всему часов шесть-семь, чего со мной в этом веке еще не случалось. Савелий нашел для меня овчину, под бок подложили мешки, а из конюшни всю ночь тянуло знакомым запахом сена и лошадиной шерсти. Курорт просто.

Воронец встретил меня добрым фырканьем, глаза следили за каждым движением людей. Увидев меня, жеребец сразу сунул морду вперед и полез к рукаву.

— Даже здороваться разучился. Сразу завтрак клянчишь.

Он потянулся к пустой кормушке и демонстративно провел губами по краю. Видимо, решил, что я недостаточно хорошо понял намек.

Савелий сообщил, что ночью новых приступов не было. Жеребец пил, дважды оставлял навоз, большую часть времени стоял или спокойно лежал. Я быстро прошелся по знакомым признакам: пульс уже гораздо ближе к нормальному, рот влажный, десны хорошего цвета, живот вполне бодро работал. После ночи Воронец выглядел настолько хорошо, что позволил себе толкнуть меня, пока я слушал бок.

— Вот, узнаю пациента. Вчера помирал, сегодня уже игриво толкается.

Я разрешил дать еще немного хорошего сена. Савелий отмерил сам и проследил, чтобы молодой помощник верно выполнил свою задачу.

Неужели все обошлось? Неужели можно вздохнуть спокойно? Ох, чувствую, это всего лишь затишье…

Глава 12

Спокойно мы проработали ровно до тех пор, пока к Воронцу не направился Федька с ведром. Еще минуту назад мальчишка поил из него старого серого мерина в соседнем ряду, который тоже хворал. Потертый край и темную веревку на дужке я запомнил. Мерин тогда дважды кашлянул, облил водой губы, после чего Федька сполоснул ведро у колоды и налил свежей.

У стойла я перехватил мальчишку:

— Серого этим же поил?

Федька спокойно объяснил, что посудину ополоснул как положено и набрал чистой воды. Оправдываться ему в голову не приходило: сделал то, чему учили. Серый кашлял уже третий день, зато ел исправно, и работу ему убавили.

Разговор услышал Савелий. В общей посуде он особой беды не видел: после грязной воды ведра споласкивали, засаленные оттирали песком. Так здесь поступали годами. Спорить возле Воронца я не стал, лишь попросил отнести ведро к серому и пошел осматривать мерина.

Наше появление его не взволновало. Мерин жевал сено, одним ухом следил за проходом и явно считал людей существами, которым приспичило испортить ему нормальный завтрак. За несколько минут он кашлянул всего раз. Возле правой ноздри подсохла слизь; дышал мерин нормально и охотно тянул корм из яслей.

Термометра здесь, разумеется, не водилось; ладонь заменяла его примерно так же, как палец — весы. Осмотрев рот и проведя рукой под челюстью, я послушал дыхание, после чего решил не изображать великого врачевателя. Дыхательные пути могли раздражать сухой корм или пыль, мерин мог простыть после дороги; исключать начинающуюся заразу тоже было рано. По одному осмотру разницы не определишь. Однако водой после него поить Воронца в любом случае не стоило. Федьке хватило простого объяснения: серому оставляем свое ведро, для остальных берем другое. Даже если опасаюсь зря, два лишних ведра хозяйство переживет.

Савелий пожал плечами и не стал спорить. Кашляющие лошади здесь попадались часто: одна прокашляется пару дней и оправится, другая тянет носом неделю, а иной раз следом заболевает полряда. Старик упомянул об этом между делом и собрался уходить, зато я расспросил, куда обычно ставят таких коней и чьими щетками их чистят. Оказалось, место выбирали по свободному стойлу, утварью пользовались общей. Отделяли ее при чесотке или гнойной ране, когда уже в глаза бросалась хворь.

Порядок был понятный, только явную болезнь каждый распознавал на свой лад. Мы пошли вдоль рядов, меня занимали уже люди: кто каких лошадей обслуживает и что переносит от одной к другой.

На рядах Савелия придраться оказалось почти не к чему. Люди держали подстилку сухой и вовремя убирали навоз. Корм перед раздачей они перебирали, заболевшего коня старик рано замечал. Про каждого мог рассказать что-нибудь полезное: этот после дальней дороги пьет жадно, тот на твердой земле бережет старое копыто. Люди годами запоминали привычки своих лошадей и каждый день этим пользовались.

Через два ряда я все-таки не выдержал, хотел сделать замечание. В нескольких стойлах лошади промочили солому под задними ногами, тяжело пахло мочой, а молодой конюх лишь подкидывал сверху свежую. Савелий объяснил, что троих работников с утра отправили разгружать государевы возы. Оставшиеся вывели рабочих лошадей и разнесли корм, до полной уборки руки пока не дошли.

Замечание я оставил при себе. В моем времени я часто приезжал в хозяйство с умным лицом, а через десять минут узнавал, что половина работников заболела, насос сломан и один трактор возит то корм, то навоз. С тех пор прежде выяснял причину и лишь затем советовал. В Слободе такая осторожность помогала сохранить и голову и добрые отношения.

Дальше мне не понравилось место у колоды. Навоз временно складывали поблизости, а после дождя люди размесили вокруг жидкую грязь и туда же ставили ведра. Один парень положил черпак на землю, затем снова зачерпнул им воду. По словам Савелия, раньше навоз носили к дальней стене, только теперь работников меньше стало. Зимой эта колода особенно важна: другой водозабор часто прихватывает морозом. Причина понятная, только лошадей все равно поили рядом с навозной жижей.