Коновал (СИ) - Гросов Виктор - Страница 26

Я спросил у Савелия, есть ли что-нибудь длинное, гибкое и полое. Старик сначала решил, что мне понадобилась часть упряжи, потом принес свернутую кожаную трубку, которой пользовались совсем для другой работы. Следом нашлась еще одна, тоньше.

Первую я согнул, провел пальцем по краю и сразу вернул. Кожа грубая, шов ощутимый, длины мало. У второй край был еще хуже. С таким успехом можно помочь жеребцу и заодно подарить ему новую травму где-нибудь по пути к желудку.

— Не годится? — спросил Савелий.

— Нет, я бы своему врагу даже не посоветовал бы такое использовать.

Старик посмотрел на трубку, потом на Воронца и отложил ее. Мне понравилось, что он даже не спросил, куда именно я собирался ее провести. Видимо, решил больше не испытывать судьбу лишними вопросами.

Оставался еще один метод, который мог дать много информации руками. Савелий уже имел несчастье услышать о нем, поэтому при одном моем задумчивом взгляде на круп жеребца слегка напрягся.

Я усмехнулся.

— До этого еще не дошло.

— А коли дойдет?

— Тогда постараемся сохранить достоинство. Мое хотя бы частично.

Федька прыснул, а Савелий проворчал что-то про чудных коневалов. На деле решение было вполне серьезным. Воронец оставался нервным, одна моя рука до сих пор нормально не работала, привычной фиксации и средств, которыми я пользовался раньше, здесь не было. При нынешней динамике польза от такого обследования не оправдывала риск. Если пульс полезет вверх, боль усилится или живот начнет раздуваться, тогда да, придется делать грязную работу.

Через некоторое время Бельский все-таки подошел ко мне. Не выдержал, видать.

— Савелий говорит, легче ему.

Я посмотрел на жеребца. Воронец стоял у воды, опустив морду почти до края ведра. Выпил несколько глотков, потом лениво потянулся к моему плечу и попытался ухватить губами ткань.

— Да, лучше, успевает пить, отдыхать и одежду мне портит. Пока это все, что могу сказать.

Богдан Яковлевич провел ладонью по морде Воронца. Жеребец ткнулся ему в грудь, и Бельский немного расслабился.

Савелий добавил уже от себя:

— И боль реже. Три раза считал: промежутки длиннее.

Воронец внезапно потянулся через перегородку к сену соседнего мерина. Пришлось перехватить его за недоуздок и вернуть голову обратно.

— Даже не мечтай. Аппетит твой я оценил, рано еще.

Жеребец недовольно фыркнул мне в грудь и снова полез проверять карман.

Недавно он почти не интересовался ничем, кроме собственного живота. Теперь у него появились дела.

К полуночи Воронец стоял возле перегородки и с таким вниманием следил за сеном соседа, что мне даже стало немного жаль, причем его я сильнее жалел, чем царевича, вот же парадокс. Разглядывая его пушистые ресницы, я буквально слышал его мысли в которых главной несправедливостью мира жеребец считает пустую кормушку.

Я подошел, отвел его морду и почесал под гривой.

— Ну прости, надо чуток потерпеть.

Воронец ткнулся мне в грудь и принялся проверять губами завязки на кафтане. Наглец.

Савелий заметил перемену. Когда жеребец спустя некоторое время сам опустился на подстилку, старик только придержал повод, убедился, что тот спокойно устраивается, и отступил.

Воронец лег на грудь, потом вытянулся на боку. Ногами не бил, голову к животу почти не поворачивал. Я сел на низкую лавку неподалеку, где при необходимости мог быстро подняться, и вытянул ноги. Левая рука к ночи разболелась, спина после всего дня тоже напоминала, что тело Сухого хоть и крепкое, запасных частей к нему никто не приложил. Благо, кормили тут хорошо, что удивляло. Или это на фоне поруба так кажется. Но в царских хоромах меня тоже не баловали. Но там и статус был у меня вроде другой. А тут я при конюшне, еще и слухи какие-то ходят обо мне. Что самое забавное, покров, которым я защитил и Елену, и Ивана, сберегли, какие-то мистические свойства ему придают. Это Федька-балаболка растрепал все. Я еле сдержал вздох отчаяния, только проблем с церковью мне не хватало.

Жеребец повернул голову в мою сторону. Я подошел, протянул руку, провел ладонью по лбу, и он снова уложил морду на подстилку.

— Лежи, лежи. Сегодня твоя работа — ничего не делать. Справишься.

Федька усмехнулся, а Савелий только зашел и услышал мой комментарий. Он сел напротив на деревянную колоду. Некоторое время он молча наблюдал за Воронцом, потом спросил:

— Ты по чему сперва понял, что худо? Не по тому же, что мы?

Вопрос мне понравился, кажется, он пытался понять порядок моих мыслей.

— По тому же. Просто смотрел сразу на несколько вещей. Если конь один раз лег — мало о чем говорит. Если лег, вспотел, сердцебиение частит, живот почти молчит, а через четверть часа боль сильнее — это плохо. Потом смотришь еще раз. Важно, куда все идет.

Савелий погладил бороду и перевел взгляд на жеребца.

— А сейчас?

— Сейчас приступы реже. Дышит спокойнее, к воде сам идет, сеном интересуется. Брюхо опять же — работает. Все вместе лучше того, что было.

Я специально не добавил «значит, прошло». Савелий и без объяснений понимал осторожность: слишком много лошадей видел за жизнь.

Он вспомнил мерина, который однажды после похожих приступов к ночи успокоился, а под утро снова начал валиться. Другой, наоборот, всю ночь маялся, а утром уже просил корм. Мы сравнивали случаи недолго, и впервые за весь вечер я поймал себя на странном ощущении: рядом со мной сидел вовсе не темный мужик из XVI века, которого надо чему-то учить, а опытный конюх с огромной памятью на животных. Мне оставалось только раскладывать его опыт.

Очень хотелось спросить, записывает ли кто-нибудь такие случаи, у каких коней приступы повторяются, после какого корма, какой работы. Хорошо бы проверять поставки и выдачу зерна. А ведь после истории с царевичем это неплохой способ выяснить, сколько видов неизвестного снадобья существует в Московском царстве.

Воронец внезапно поднялся. Мы оба насторожились, однако жеребец всего лишь постоял несколько секунд и направился к воде. Выпил, прошел вдоль стойла и снова сунул морду к соседнему сену, которое заблаговременно убрали, а коня переместили подальше.

— Видишь? — тихо сказал Савелий. — Есть хочет.

— Вижу. Но не дам.

— Злой будет.

— Да? Значит, силы появились.

Старик рассмеялся. Здесь мне было проще шутить, ведь никто не умирал у меня на глазах прямо сейчас и ни один Государь не ждал за дверью решений его проблем.

Прошло еще какое-то время. Я проверил его, пульс продолжал снижаться, слизистые выглядели нормально, живот звучал гораздо живее. Повезло мне с пациентами, однако. Сами справляются. Не думаю, что это будет долго продолжаться, по закону подлости, в какой-то момент все может пойти вразнос. Я задумался над тем, что мне нужны инструменты, снадобья. Нужна какая-то сумка или мешок. Вот разошелся, мечтаю уже о собственном деле, когда над головой еще висит занесенный меч в руках Государя.

В этот момент Федька, который менял подстилку у входа, остановился и посмотрел в угол стойла.

— Дядька Савелий…

Старик подошел к загону. Я поднялся и сразу понял причину общего интереса.

Воронец наконец оставил навоз.

На несколько мгновений возле совершенно обычной конской кучи стояли два взрослых мужика с выражением такой сосредоточенности, будто читали высочайший указ Царя.

Я присел, посмотрел количество и плотность. Навоза было меньше обычного и суше, чем хотелось, зато содержимое кишечника явно двигалось.

Федька спросил с надеждой:

— Значит, выздоровел?

— Назовем так: навоз вышел.

Парень озадачился.

— А это разве не одно?

— Если бы все было так просто, коновалам можно было бы платить мешком овса раз в год и больше не держать.

Мальчишка фыркнул.

Воронец стоял довольный, будто на ипподроме первым прискакал.

И тут мне вспомнился институт.

На третьем курсе нас отправили на практику в хозяйство, название которого я уже успел подзабыть, зато коровник запомнил. В одну из первых ночей у коровы после тяжелого отела начались проблемы, и мы с одногруппником до рассвета дежурили. Когда все наконец наладилось, идти в домик практикантов сил не осталось. Я улегся на сложенные мешки в проходе, приятель устроился рядом на каком-то старом ватнике.