Легкий сборник - Ахмедова Марина - Страница 7

– Инфекция, – сказал он.

– Он умрет? – взвизгнула Инна.

– Дура, что ты вообще тут на дороге с ребенком делаешь? – Его короткие пальцы коснулись Инны, отодвигая ее от себя. – Поезжай срочно в больницу.

Инна беспомощно посмотрела на стоявшего рядом Сережу, тот быстро отвел глаза, пока она не успела перехватить его взгляд. В голове зашевелилась слабая мысль, напоминавшая ему что-то из снов в степи: после нас останется только импульс. Но эту мысль перешибло воспоминание о том, как он ударил. И снова захотелось плакать, сбежать из этой степи, от Инны и ее орущего ребенка. Выкинуть весь этот дремотный бред из головы, вернуться в свою жизнь… Что за бред, какой же лютый бред даже допускать мысль о том, будто какой-то иллюзорный импульс может быть важнее физического спасения?

– Присмотри за моим великом, – сказал ему Алексей. – Сегодня точняк на великах будут пускать. Я провожу Инну и быстро вернусь. – Алексей молитвенно сложил руки и поклонился Сереже.

Тот кивнул. Алексей повел Инну по обочине. Сережа поднял с земли велосипед и поставил его боком перед собой.

Минут через пятнадцать очередь зашевелилась, пошла. «Пускают на велосипедах и самокатах!» – крикнули из передних рядов. Сергей медленно шел, держа кривой руль, щуря один глаз, в который прыгал солнечный блик. Велосипед дребезжал.

– Не продашь велосипед? – то и дело подходили к нему.

– Это друга, – упрямо мотал головой Сережа.

Скоро он вывел велосипед из очереди, сел на него и поехал. Теплый ветер задул ему в лицо. Сначала Сергей крутил педалями медленно, но постепенно прибавлял скорости. Шаткий велосипед подпрыгивал на дороге. В груди Сережи екало. Ветер сдувал со спиц дребезг, и ему казалось, что вслед звенят шаловливые колокольчики.

Следующей ночью Сергей спал уже в чистой постели в съемной квартире, найденной для него Митей. Едва он закрыл глаза, как под веками проступили лица Алексея, Паши, Инны и красное личико младенца. Сережа дернул головой, они уплыли, но после младенческого лица остался красный фон. На нем отчетливо проступило лицо российского пограничника. Сощурившись, тот спрашивал, служил Сергей или не служил, куда едет и с какой целью, получил ли он повестку. Сережа понял, что красное – это его страх, и перевернулся на другой бок.

На другом боку перед глазами возник Булгаков, лизавший заднюю лапу. Сережа провалился в сон, и ему снова снились отец и прабабушка в розовой блузке. Отец стучал кулаком по столу, спрашивал: «Кто-о умер? Кто?»

Четыре карты

Шизик бросил пыльную коробку на землю, пристроил винтовку у ствола молоденькой сливы и растянулся рядом. Подперев голову рукой, он смотрел в небо сквозь густые белые цветы. К стволу была прибита картонка, расчерченная под мишень. Вчера Шизик с Адвокатом заселились в деревенский дом, стоящий на отшибе, и вчера же вечером Шизик сам прибил мишень к стволу сливы. Утром она зацвела. Тонкие губы Шизика растянулись в улыбке – он вспомнил вчерашний день и деда Мишу.

Жил в этом доме такой дед Миша. Чуть не каждый день в штаб приходил: то вина самодельного принесет, то огурчиков соленых. Глаза деда слезились, и улыбка у него была детская. Будто радовался он приходу в село военных, чуть не плакал от счастья, всю жизнь их прождал. А потом в штаб заглянул сосед и стукнул, что дед прячет у себя раненого. Вот был блеск: заходят к деду в дом Шизик и Адвокат. Дверь открывается, в сени заскакивает резкий солнечный свет, бросается на занавески, закрывающие вход в комнату, и как будто распарывает их пополам там, где между ними щель. В этой прорези ядовитого света Шизик видит, как раненый садится на диване, ищет ногами тапки. «Дед, ты?» – спрашивает. И дед, скотина тупая, скрипит из угла: «Не я, сынок, беги». Тварь.

Враг еще какое-то время сидит, свесив голову, весь в солнечном коконе. Бежит к черному ходу, хлопая тапками. Шизик и Адвокат за ним. Во дворе у крыльца Адвокат приструнил его автоматной очередью. Шизик не стрелял, у него снайперская винтовка, но с преувеличенным интересом проследил за тем, как разлетаются тапки. Он же потом поднял их и отнес на ступеньку крыльца. Деда конвоировали в военную комендатуру. Всю дорогу, тварь, молчал. Не улыбался.

Вернувшись из штаба вчера, Шизик сразу прибил мишень, лежавшую в рюкзаке. Адвокат ушел, а он тут остался, сел у сливы, слушал, как жужжат мухи, налетевшие на труп. Небо стало синим, как старая фарфоровая чашка, которую мать держала на верхних полках в шкафу. Шизику велено было ее не трогать.

Шизик лег на спину. Мог пойти дождь. Шизик никогда не видел такого сочного неба. Мать воспитывала его одна, родители ее были городскими, ни весной, ни летом он не бывал в деревне.

В этом селе, куда подразделение Шизика зашло с неделю назад, жили в основном фермеры, сеяли пшеницу. Половина бежала, как только начались бои в соседней Ниве. Во дворах осталась брошенная сельхозтехника. В полях лежали мины. Самые упоротые фермеры выходили пахать на тракторах, пока три дня назад один не подорвался на мине. Пекарня, магазины – ничего в селе не работало.

Шизик расслабился и как будто уснул. Не спала только рука, сжимающая винтовку. Усыпляюще жадно жужжали молодые мухи.

Вернулся Адвокат. Он привел широкоплечего чернявого фермера. Шизик приоткрыл глаз.

– Копай, – приказал Адвокат и сел за столик у крыльца, положив на него автомат.

Шизик подобрался, прислонился к сливе, почувствовав позвоночником сучки ее тонкого ствола. Одним глазом он наблюдал, как фермер копает. Его заинтересовало сплетение мышц, проступающих через рубаху на его широченной спине. Они мощно вздрагивали каждый раз, когда фермер выворачивал большой ком земли, перерубая едва проснувшихся червей. Вот так оно всё у этих сепаров: сверху идиллия, зелено, мельница у въезда, а под землей – мерзкие черви, готовые жрать трупы оккупантов и защитников.

Закончив копать, фермер отбросил лопату. Тут же спохватился, подобрал ее и осторожно воткнул в насыпь.

Адвокат заглянул в яму.

– Тут сразу двое поместятся, – хохотнул он.

Фермер содрогнулся. Шизику в нос ударил запах его пота, чернозема и перебитых червей.

– Давай, скидывай его, чё встал, – приказал Адвокат.

– Дайте веревку или тряпку, – просипел фермер.

– Чё сказал? – нахмурился Адвокат. – Вот твари вы, он же типа за вас сдох, а вы брезгуете. Руками его бери – свой русский мир. «Дай тряпку», – передразнил он. – Обойдешься.

Шизик перевел взгляд на мертвого. За полтора часа, прошедших с его смерти, тот как будто уменьшился в размере и, похожий на подростка, лежал, уткнув раскрытый рот в жирный ком земли, неаккуратно сброшенный с лопаты возле его лица. Рот мертвого был влажным, молодым. Он словно глотал чернозем, чтобы сдержаться и ничего не ответить Адвокату. Рядом дергался перерубленный червь, искавший свою половину.

Фермер схватил мертвого за руки, легко перевернул на спину и столкнул в яму. Хотел отряхнуть руки, но, взглянув на Адвоката, осекся и стоял, чуть не плача, держа руки на весу, словно их коснулась чума. Подняв лопату, он быстро завалил яму землей. Когда дело было сделано, Адвокат встал с места и энергично пробежался пару раз туда-сюда по образовавшемуся холмику. Шизик тоже встал и положил сверху на холмик тапки.

– Это еще зачем? – спросил Адвокат.

– Надгробие, – ответил Шизик.

Адвокат расхохотался. Фермер взглянул на них, содрогнулся всем своим мускулистым телом и сам стал похож на перерубленного червя.

Всё это было вчера вечером, и вчера же вечером Шизик с Адвокатом пили во дворе крепкий чай с сахаром. В Ниве шли тяжелые бои. Ротация была назначена на послезавтра. Адвокат злился на местных, он был уверен: те сдают их своим сыновьям, мужьям, братьям, сватьям, кумовьям, воюющим на другой стороне. «Это давно не наши люди, – говорил он, – тут некого защищать. Вешать их всех на березах».