Мороз по жести - Рубанов Андрей - Страница 7

Вышел, открыл капот.

Бледный человек крупно трясся от холода, суетился и спешил. В таких случаях (не мною замечено) водители всегда суетятся – не желают отнимать лишнего времени у того, кто согласился помочь. Если же в редкие моменты попросивший помощи не суетится, то оказывающий помощь бывает недоволен; короче говоря, пострадавшему положено суетиться.

– Полчаса стоим! – пожаловался бледный, совершенно окоченевший от лютой стужи. – А никого нет! Вы первый!

– А вы не местный, – сказал я, – тверской, по номерам вижу. Чтобы вы знали, у нас по этой дороге почти никто не ездит. Тут поворот на трассу очень опасный. Все ездят через город, там перекрёсток и светофор…

– Буду знать, – ответил бледный, подсоединил провода и бросился заводить свою тачилу, видавшую разные виды.

В салоне у него сидели ещё люди – насколько я понял, две женщины, закутанные до глаз в шарфы и платки.

Тут можно было бы свысока дать совет бледному парню: если машина старенькая, ненадёжная, если не уверен – то в минус тридцать лучше дома сидеть, а не мотаться за сто километров, тем более с пассажирами. Но я, разумеется, промолчал.

Бледный довольно быстро завёлся. Зажглись фары, замигали аварийные огни. Женщины в салоне задвигались, обрадованные.

Бледный тем же аллюром выскочил, стал сдёргивать зажимы проводов.

– Вы нас просто спасли, – с чувством заявил он и стал совать мне какие-то деньги.

– Не надо, – сказал я. – Сегодня я вам помог, завтра вы другому поможете.

Бледный не стал возражать, но помедлил.

– А вам не холодно? – спросил почти с детским любопытством.

Тут я сообразил, что стою перед ним без шапки, в расстёгнутой куртке.

– Нет, – ответил. – Я местный, привык.

Бледный, судя по взгляду, не до конца поверил. Помолчал немного и сообщил:

– А мы втроём чуть коньки не двинули. Жена уже плакала от страха. Ещё пять минут – и пошли бы пешком, к людям. Вообще непонятно, как выживать в такой мороз. Очень хреново.

– Слушай, друг, – сказал я. – Есть простой способ, как пережить любую беду. Если, допустим, тебе совсем хреново – ты просто начинай мечтать о том, как будет хорошо, когда всё закончится. А всё закончится, по-любому. И морозы закончатся, потом и зима вообще закончится. Короче говоря, если плохо – начинай думать, как будет хорошо, когда всё пройдёт.

Бледный ещё помолчал и улыбнулся.

– Спасибо тебе, уважаемый. Ты хороший человек.

И убежал к своим женщинам.

Да я вообще не человек, захотелось мне ответить.

Вернулся за руль, бодро кивнул Ворошиловой, тронулся.

Пусть я не человек, но мой отначальник был человек, Иоанн Власатый, а по первому прозванию Милостивый, и занимался он тем, что поднимал дух людей, изнемогавших от всяческих бед. Он полагал свою миссию в том, чтобы укреплять дух окружающих, вселять силы, успокаивать – делом, словом, личным примером.

И я теперь делаю, как он.

4

Я не гордился тем, что помог незнакомцу. Я часто так делал; меня так учили.

А уж зимой, в лютый холод, на пустой дороге, в пяти километрах от ближайшего жилья – любой обязан помочь.

Потом мы медленно ехали через пургу, в завывании движка и шуме отопителя, включённого на полную, и, когда впереди появились наконец редкие городские огни, обещающие тепло, безопасность, отдых, Ворошилова вдруг сказала:

– Давай-ка мы не поедем в ресторан. Мне кажется, это совершенно лишнее. У тебя в доме полно еды.

– Запас на неделю, – ответил я.

– Ну вот, я перекушу что-нибудь, и хватит.

– А, понял, – сказал я. – Ты посмотрела на моих старших, на нашу избушку и решила сэкономить нам деньги. Типа, мы тут сами в драных валенках, а тебя кормим в ресторанах…

– Вот и нет, – сказала Ворошилова. – Я знаю, что истуканы богаты. Просто вы живёте очень скромно. Это, кстати, производит впечатление.

Я уже заметил: когда она начинала говорить о своём близком знакомстве с обычаями деревянного племени, её голос становился другим, твёрдым.

Замолчали, добрались до дома.

Когда я вышел под небо, ледяной воздух звенел, как струна Джимми Хендрикса. Или мне только так казалось.

Иногда я думал, сомневался: нельзя, невозможно поженить хиппанскую музыку Америки семидесятых и нынешние ростовские льды. Между одним и другим – дистанция в полвека и в десять тысяч километров. Но потом отбрасывал сомнения. Хорошая музыка живёт вне времени, вне пространства и расстояний, не признаёт ни эпох, ни территорий, ни тепла, ни холода.

Хотелось поговорить об этом со столичной художницей, наверняка у неё было своё мнение по этому интересному вопросу.

А гостья между тем сама вызвалась хозяйничать на кухне; и вот после некоторой суеты, розжига печи, обмена бытовыми репликами: давай сюда ботинки, их надо просушить, без тапок не ходи, полы холодные – мы сели вечерять. Гостья снова зажгла свечу. Её ужин состоял из овощей и хлеба. Я предложил ещё выпить – она отказалась; жаль, подумал я, лучше бы ей сейчас охмелеть, разговор будет важный.

– Расскажи, – попросил. – Как тебе мои брат с сестрой?

– Невероятно, – ответила Ворошилова, энергично покачав головой. – Просто фантастика. Я сейчас посмотрела – какая страшная судьба была у этой Анны Кашинской…

– Да, – согласился я. – Потеряла почти всю семью, ушла в монастырь, была настоятельницей, после смерти канонизирована, потом деканонизирована, потом опять канонизирована. Так что у неё мало причин любить людей.

– Нет, – возразила Ворошилова. – Она любит, просто по-своему.

– Ты ей понравилась, – сказал я.

– Это приятно слышать, – сухо сказала Ворошилова. – Но я поняла, что они от меня чего-то ждут. И женщина, и мужчина, Авраамий… И ты тоже. Вы от меня чего-то хотите. Я приехала сюда не развлекаться. Есть какой-то умысел.

Я вынул из кармана, положил на стол цветную открытку, придвинул к ней ближе.

– Это тебе пришлют через четыре месяца, в середине мая.

Ворошилова посмотрела.

– Знаю. Выставка в Москве. Ярославская и ростовская храмовая скульптура. В честь юбилея отца.

– Открытие пятого июня, – сказал я, – в день памяти местночтимых святых Ростовской земли. И в честь юбилея твоего отца.

– Да, знаю, – повторила Ворошилова. – Я уже готовлюсь. Это будет и моя выставка, новая серия работ, я как раз их сейчас делаю… Это большое дело для меня, я редко выставляюсь…

– И для нас большое дело, – сказал я. – Особенно для меня. Не просто большое, а самое главное.

Смотрел, как она ест: медленно и аккуратно. Хлеб ломала – над тарелкой, чтобы крошки не падали на скатерть. Подумал: надо подождать, пока прожуёт.

Положил локти на стол, потом убрал: вспомнил, что неприлично.

В присутствии такой женщины хотелось вести себя очень прилично.

– Ты готовишься, – сказал, – и я тоже готовлюсь. Давно, десять лет. Эту выставку в Москве в институте искусствоведения организовали мы, ростовские истуканы. Нам ещё помогли московские. Наверное, Никола Можайский, тебе известный, участвовал… А может, и нет. Я только знаю, что московские активно подключились, без них мы не справимся…

Ворошилова подняла на меня глаза. Морозный румянец уже сошёл с её щёк, и запах алкоголя тоже исчез. И хорошо, он ей не подходил, запах.

Когда я готовился к её приезду, когда покупал медовуху, когда наполнял холодильник овощами, салатами, стейками – я представлял её по-другому. Думал, она будет развинченная, эпатажная, всё-таки творческий человек.

И мне в это миг вдруг мучительно захотелось сменить тему, рассказать ей, как я приятно удивлён, впечатлён. Ожидал ведь другого: капризов, плохо замаскированных снисходительных взглядиков, может, и брезгливости; честное слово, предполагал, что мне заранее вышлют райдер с перечислением требуемых условий размещения звезды современного искусства: джакузи, четыре ящика розового шампанского, три букета свежих лилий, автомобиль бизнес-класса… чего ещё там требуют знаменитости, спускаясь с небес в сырую провинцию. А вместо этого – вот: сдержанная молодая женщина с рюкзаком. Жуёт теперь огурцы и редиску с чёрным хлебом и явно отлично себя чувствует.