Мороз по жести - Рубанов Андрей - Страница 6

– Силу. Силу видно в тебе.

– Раньше, – добавил Авраамий, – здешние меря называли это “войма”. Так – на их языке. Который они почти забыли, когда смешались со славянами. Но я их язык немного знаю, потому что его знал мой отначальник, а жил он тут тысячу лет назад. А сам-то город Ростов поставили тут тысячу двести лет назад. А до того коренные люди, меря, имели тут другой город, поставленный полторы тысячи лет назад… Это я к тому говорю, Георгия Петровна, что вам у нас наверняка будет интересно. Потому что чем сильней человек, тем интереснее ему жить. И человека сильного всегда видно, у него всегда во взгляде любопытство, вот как у вас теперь… Думаю, за это даже можно выпить ещё одну…

Он налил. Гостья не возразила.

После второй у неё снова заблестели глаза.

– А можно, – сказала она, – я тогда проявлю любопытство и спрошу?

– О чём угодно, – ответил Авраамий.

Ворошилова посмотрела на Анну.

– Как зовут вашу кошку?

Анна удивилась, отодвинулась и заглянула под стол.

– Кошку? Да никак её не зовут. С чего б её звать? Сама приходит, когда ей надо. Чего зыришь, лохматая? – спросила Анна, наклоняясь ниже под стол. – Чуешь тепло человечье, зараза! Нравится! Я ж деревянная, от меня тепло не идёт…

– Но сила идёт, – вдруг сказала Ворошилова.

Анна и Авраамий снова переглянулись.

– Я ж говорю, – произнёс Авраамий, – она не такая, как все. Она тоже чувствует.

– Конечно, чувствую, – спокойно сказала гостья. – Я же художник. Творческие люди все чувствительные. И что вы деревянные, я сразу увидела. Я бы поняла, даже если бы не знала заранее… И вы правильно делаете, что не водите сюда людей. Тут у вас нет жилого запаха. От печки тепло идёт, а стены – холодные.

Анна сжала губы, подняла брови: мол, уважаю такую проницательность.

– Верно, – сказала. – Печку я только с утра затопила, к твоему приезду. А так я тут у себя только подтапливаю, да и то в сильные холода, чтоб изба не промерзала. Мне-то тепло зачем?

– А кошка? – спросила Ворошилова лёгким тоном.

– А чего кошка? – спросила Анна. – У неё шкура. Шерсть. Она животина, бессловесная тварь. Она у меня на огороде летом кротов изводит, а зимой – мышей и полёвок. Ну и всякая другая польза от неё бывает…

Помолчали малость. Я видел, что с кошачьей темы Анна хочет куда-то перейти, и она легко перешла:

– А муж-то есть у тебя? – спросила.

– Мужа нет, – ответила Ворошилова. – Жених есть.

– А чем занимается?

– Обучает нейросеть. Искусственный интеллект.

– Всё как у нас, – сказала Анна, чуть подумав. – Мы тоже искусственные. Но кое-кто, – она кинула быстрый взгляд на Авраамия, – интеллектом блещет не всегда. А чего же ты, дорогая, приехала к нам одна? Без жениха?

Ворошилова открыто улыбнулась:

– Ну надо же друг от друга и отдыхать.

Анна просияла.

– Вот верно! – похвалила она и выставила вверх длинный палец. – Вот это у вас, настоящих, хорошо устроено! – Она снова посмотрела на Авраамия, теперь с тяжёлой ухмылкой. – Вот пропал бы ты пропадом годков хотя б на тридцать – как бы я от тебя отдохнула!

– Да я хоть завтра пропаду, – ответствовал Авраамий, атакуя собеседницу выставлением бороды. – А ты-то куда денешься, спинища твоя кривая?

– Ишь ты, кривизну мою углядел, – Анна быстро поправила платок, поджала губы, дрогнула узким телом. – А сам-то каков? Стоеросина обомшелая!

– Хватит вам уже, – сказал я, не выдержав.

Они тут же смолкли, оба.

Осталось непонятным, то ли перепалка эта затевалась как спектакль ради столичной гостьи, то ли просто так, для развлечения, независимо от гостьи, а может, не затевалась, а полыхнула сама собой. Но теперь и здесь я не хотел во всё это вникать, и даже если б захотел, всё равно бы не вышло – слишком много было всяких входящих-привходящих обстоятельств. Притом что моя изначальная задача оставалась та же самая: прибыл гость, и я обеспечивал его комфорт.

Мои деды переругивались, а я – думал своё.

Заранее, за много недель мне поставили задачу, теперь я выполнял.

А до того, за десять лет, мне поставили другую задачу, шире и больше этой. Так что я действовал по плану, по расписанию. Я сидел, улыбался, слушал ругань старших своих, обонял печной дымок, вежливо изгибался – и двигался по графику: час за часом, день за днём.

Немного позже гостья попросилась по надобности, и я ощутил мгновенную панику. В хозяйстве Анны отхожее место располагалось во дворе, но главное – я не помнил, чтобы им кто-нибудь хоть раз пользовался. Однако Анна заявила, что туалет – да, к сожалению, на улице, но всё же в полной чистоте и дорожка к нему пробита. Ворошилова ушла, глубоко надвинув шапочку.

Оставшись втроём, мы обменялись взглядами.

– Девка умная, – сказала Анна. – Нрава твёрдого. Она не согласится.

– Посмотрим, – ровным тоном произнёс Авраамий.

– А ты, малый, – Анна чуть наклонилась ко мне через стол, – имей в виду: если она уедет раньше, чем через неделю, я тебя перестану уважать.

– Сделаю, что смогу, – ответил я. – Пока ей тут нравится.

– Да чего ж ты шипишь-то на него? – гневно спросил Авраамий. – Всё он знает, лучше нас с тобой! В нашем деле всё завязано на него, пусть действует. Ты, Иван, не слушай старую женщину, двигайся по плану.

Анна выпрямилась, в её голосе появился громкий скрип.

– А кого ему слушать? Тебя? Ты у нас нынче кто – знаток по женской части? Ишь, сел тут, знай рюмочку наливает, барин хлебосольный! Да от тебя дёгтем несёт за версту, а туда же! “Не желаете ли рюмочку…”! Гляди, сам всё испортишь, кривая костылина!

– А ты у нас прямая, значит, – ответил Авраамий, опять выставив вперёд бороду, как орудие битвы, – тростиночка, значит…

Они явно собирались продолжать, но тут Ворошилова вернулась; кошка выбежала из-под стола и стала тереться об её ноги.

– Всё в порядке? – спросил я.

– Конечно, – ответила гостья, улыбаясь легко и спокойно. – Но, наверное, нам пора уже.

Я тут же встал.

– Мало побыли, – сказала Анна уже без скрипа в горле.

– Ещё заедем, – ответил я, не считая нужным скрывать раздражение. Я не любил, когда мои старшие препирались меж собой.

Ворошилова попрощалась, отдельно похвалив чай и баранки и погладив кошку; кошка, как я понял, расстроилась. Ей понравился настоящий живой человек из плоти и крови.

В машине – едва устроились и выехали – мгновенно запотели стёкла, этот фокус я знал: конденсация алкогольных паров, из живого тела выходящих. Пришлось ждать, пока тёплый воздух обдует лобовик.

Включил самый психоделический хиппанский рок, какой нашёлся в коллекции, а именно “Опыт переживания” Джимми Хендрикса, – Ворошилова стала качать головой и помахивать руками в такт музыке; ей тоже нравилось слушать Хендрикса, пока я, вращая руль, пробивался через снега в ледяном мраке.

На просёлке – с трассы в город – из чёрной вьюги мне едва не под колёса прыгнула фигура, замахала руками. Моя спутница даже вскрикнула от испуга. Позади фигуры у обочины стояла машина, едва различимая в темноте, без огней.

Я остановился и приоткрыл окно.

Из метели проявилось лицо, перекошенное от отчаяния, бледное, кривое.

– Извините! Заглохли мы! Аккумулятор сел! Подкурить дадите?

– А провода есть? – спросил я.

Провода для подзарядки аккумулятора у меня и свои имелись, но положено было спросить. Не просто так, а для понимания: если мужик зимой ездит со старым аккумулятором и не имеет при себе проводов – значит, он конченый лох и отношение к нему должно быть соответствующее.

– Есть! Есть! – возопил бледный, мгновенно перескочив от отчаяния к надежде или даже восторгу. – Всё есть!

– Без проблем, – ответил я и стал сдавать назад, а Ворошиловой объяснил: – Обычное дело.

– Напугал, – с досадой произнесла столичная спутница; исходящий от неё запах алкоголя стал сильнее.

– Не бойся, – ответил я. – В такой мороз все злодеи сидят по домам. А это просто люди попали в беду.