Жрец Хаоса. Книга ХVII (СИ) - Борзых М. - Страница 6

Одновременно с этим султан вскинулся на своей постели. Я видел это глазами котёнка, всё ещё сидевшего на балконе: Баязед шипел сквозь зубы, призвав пострадавшую от вспышки тень, которая, вернувшись к хозяину, тут же слилась с его собственной.

— Вот сучий… внук! — прошипел султан, но без особой злости, скорее с нотками уважения к достойному сопернику. — Но предусмотрительности тебе не отнять.

Несколько секунд он, замерев, обдумывал что-то, а после превратился в вихрь Тьмы и моментом вылетел, распахнув балконные двери во тьму ураганной ночи.

Я тихо выругался. Котёнок за султаном бы попросту не успел, да и летать не умел.

Передав по связи с остальными котятами приказ следить за появлением вихря Тьмы, я вновь сосредоточился на каналах связи с химерами, пытаясь отыскать след султана.

Раззадоренный игрой тени, Баязед жаждал продолжения. Если полчаса назад он ещё намеревался расслабиться и насладиться послевкусием от удовольствия, доставленного Амрапали, то сейчас его мужское нутро требовало иного — жаркого, грубого, настоящего. Тень, так и не успевшая насытиться ласками спящей красавицы, была отброшена прочь солнечной вспышкой, и теперь в душе султана клубилась не только неудовлетворённость, но и злость. Дерзкий русский князь, пусть и защищая свою спутницу, но не дал Баязеду воспользоваться тем, что султан считал уже своим.

К сестре соваться после демонстративных прелюбодеяний с гостьей даже не следовало. Та обозначила свою позицию и вряд ли сейчас пошла бы на попятную. Михримах умела ждать, но и характер у неё был, не дай Тьма каждому. Нет, сестра не стала бы вымещать на нём свою обиду, но её молчаливое неодобрение и холодный, оценивающий взгляд испортили бы любое удовольствие.

Оставался ещё целый гарем, который можно было использовать по своему разумению.

«Может навестить кого-то из фавориток либо жён прямо в их покоях и выместить собственное неудовлетворение, не церемонясь и не тратя время на прелюдии? — размышлял султан. — В конце концов, для этого они и существовали».

Но все это были знакомые и потому скучные варианты. Приевшиеся лица, заученные движения, наигранные стоны — каждая из этих женщин давно была изучена им вдоль и поперёк, и ни одна не могла предложить ничего нового.

У Баязеда же была припасена отдельная игрушка, дожидающаяся своего часа. Так почему же именно сейчас и не получить то, для чего и вовсе природой были придуманы женщины? Ещё полдня назад он заявил сестре, что не пойдёт на поводу у собственных желаний, не будет демонстрировать заинтересованность Тенишевой, что позволит ей помучиться в неведении. Но сейчас, под напором взбудораженных эмоций и прерванного стараниями Угарова развлечения, Баязеду нужно было сбросить напряжение. И желательно с кем-нибудь новым, а не с приевшимися и давно известными женщинами.

Потому путь его лежал прямиком к Тенишевой.

Вихрь Тьмы, в который он обратился, вылетел через балконную дверь в бушующую ночь. Ледяной дождь хлестал по крышам, ветер выл, закручивая водяные потоки в спирали, но Баязеду было всё равно. Он скользнул вдоль стены дворца, обогнул гаремное крыло и просочился сквозь неприметную, скрытую от посторонних глаз дверь, ведущую в ту часть султанских покоев, где содержали Карагёз-хатун.

Он возник из тьмы прямо посреди её спальни без предупреждения и подготовительных церемоний. Комната тонула в полумраке: артефактные светильники были притушены, и лишь один светил ярко на низком столике у изголовья. Карагёз-хатун полулежала на низкой тахте, застеленной алым шёлком, укрытая лёгким покрывалом, и читала. Баязед замер на мгновение, разглядывая её. Даже перед сном без женских ухищрений и дорогих одеяний, она была хороша. Тёмные волосы, молодое стройное тело, высокая грудь. Девушка оторвалась от книги и нахмурилась при виде султана. Не так он представлял себе их первую встречу.

Карагёз-хатун не спалось. Она лежала на низкой тахте, застеленной алым шёлком, укрытая лёгким покрывалом, и перебирала в уме короткий разговор с Михримах-султан, состоявшийся накануне в хамаме. Что-то будоражило её во всём этом разговоре, что-то не давало покоя, и она вновь и вновь прокручивала его в голове, пытаясь ухватить ускользающую мысль.

Весь тон общения султанши свидетельствовал о том, что она, Карагёз, находится в гареме недавно. Она не была одной из тех наложниц, что годами добивались благосклонности Повелителя, постепенно получая внимание и подарки. Она не инициировалась от воздействия Тьмы Баязеда. Нет, её нашли, словно племенную кобылу, и доставили во дворец для конкретных целей султанской семьи.

Такая роль Карагёз не устраивала. Боль Михримах-султан она понимала, хоть и не разделяла подобных династических многоходовок с использованием родной крови. Однако же история знавала и более отвратительные союзы, на которые османы, несмотря на всю свою повёрнутость и приверженность Тьме, не пошли, предпочитая хотя бы каким-то образом обойти естественные природные запреты.

Однако же верно было и кое-что другое. Прислушиваясь к собственному состоянию в магоподавителях, Карагёз-хатун могла с уверенностью сказать, что Тьма в ней текла ровно. Не вспышками, не скачками, пытаясь выбраться наружу, как это обычно происходило у новоинициировавшихся магов. Она текла ровно, зная своё место и свои возможности. А это означало, что инициация у Карагёз-хатун произошла значительно раньше, заявленных калфой дат. Сейчас девушке просто вешали лапшу на уши, используя инициацию как повод для ношения блокиратора магии и, возможно, пояснения провалов в памяти.

Всё это вырисовывалось в безрадостную картину. Карагёз чем-то опоили, специально отрезали от силы и привезли в качестве инкубатора в Османскую империю. В контексте таких выводов Карагёз-хатун не ждала ничего хорошего от посещения султаном. Через Фатьму-калфу она узнала, что султан Баязед вернулся из заграничной поездки, но не пожелал сегодня же навестить её, и напряглась. Ожидание зачастую было худшей пыткой, особенно когда не знаешь, откуда и когда ждать удара.

Потому Карагёз не спала, читая у артефактного светильника очередной фолиант, принесённый из султанской библиотеки. Трактат касался персидского эпоса и, попросту говоря, являлся сборником древних сказок, где прекрасные пери влюблялись в смертных, а цари сражались с дивами.

На улице, за стенами дворца, бушевала буря, и никакие экранирующие плетения в покоях не могли этого скрыть. Грохот от стены дождя, бьющей по черепице, и далёкие раскаты грома — невозможные, казалось бы, в декабре — проникали даже сюда.

'Кто же я такая, что меня посадили не просто в ошейник, а скрыли за экранами? — размышляла про себя Карагёз-хатун. — Не мог же султан, в конце концов, украсть где-нибудь принцессу правящего рода, чтобы теперь её прятать. Проще было взять её в жёны. Значит ли это, что моё происхождение не подходило для подобных целей? Но тогда не было смысла прятать: за обычную аристократку можно было выплатить виру и выкупить за огромные деньги практически у любой семьи.

Одна теория перекрывала другую, и вместе они делали невозможным её нынешнее положение. Ответ не находился. Карагёз-хатун вновь погрузилась в чтение, там рассказывалось о древних царствах, некогда располагавшихся на территории Персии, о прекрасной женщине, ставшей супругой одного из персидских шахов, в которую влюбился один из царей, прибывших на аудиенцию к шаху. Недолго думая, влюблённый решил выкрасть объект своей любви, помешавшись на собственных чувствах.

Сперва Карагёз-хатун даже фыркнула, прочитав такую глупость. Украсть законную супругу, принёсшую клятвы перед богами, было не просто низко. Это было против любых моральных традиций и законов. Спрашивается: зачем? Ведь даже, судя по разговору с Фатьмой-калфой, в гареме у султана содержались исключительно незамужние нетронутые девицы. Другие сюда попросту не попадали.

«Так-то ты тоже девственна», — к этой мысли её подтолкнула Тьма. Хоть голос её и не был слышен, лишь шелест, тихие поглаживания по голове, будто мать ласкала собственное дитя, но первостихия мотивировала на дальнейшие размышления и поиск разгадки.