Тень Кукулькана (СИ) - Птица Алексей - Страница 34

Пиес ходил за деньги, а не из любопытства; их он получил в достатке, что оказалось видно по его новому ружью и револьверу. Он явно собирался потратить их на что-то, что сделает его жизнь легче. Карлос, судя по всему, и не горел желанием гулять по сельве, опасаясь в любой момент словить здесь пулю. Такие изыски он явно не хотел и не предполагал, поэтому с радостью согласился на то, чтобы остаться на границе, хотя вида и не подал.

Собрав караван, мы стояли на поляне, окружённые густой стеной джунглей, и я смотрел на груз, который должен изменить ход войны. Пожав обеим руки на прощание, я дал отмашку, и вся масса людей и животных тронулась в путь, следуя в полевой лагерь, который я стал оборудовать на границе территории ишканхи. Колонна сразу же растянулась по тропе, я шёл в середине, внимательно прислушиваясь к звукам сельвы. Вокруг стояла тишина, только редкие крики птиц и шум ветра в листве нарушали покой, но я знал, что каждый день промедления может стоить нам жизни, и поэтому торопился.

Мы шли уже второй день, когда я начал замечать, что джунгли вокруг нас становятся всё более знакомыми. Здесь, на границе земель ишканхи, я знал каждую тропу, каждый ручей, каждое дерево, за которым могла скрываться опасность. Но даже здесь я не расслаблялся. Сельва не прощает ошибок, и я знал это лучше, чем кто-либо.

На третий день мы добрались до места, где я планировал разбить лагерь. Это была небольшая поляна, окружённая густыми зарослями, с ручьём, который давал нам воду. Идеальное место для того, чтобы тренировать воинов и готовить их к решающему бою. Я уже потерял много времени, и теперь мне нужно наверстать упущенное. Здесь я приказал разгружать караван и ставить шалаши, а сам отошёл в сторону, глядя на то, как мои люди начинают обустраиваться на новом месте.

Но мысли мои сейчас витали не вокруг лагеря, я думал о письме, которое передал мне Карлос. Падре Антонио просил меня приехать к нему. Он писал, что уже очень стар и боится, что я не смогу с ним больше поговорить. Его слова задели меня глубже, чем я хотел бы признать. Я помнил его наставления, его заботу, его веру в меня, и я знал, если он просит меня приехать, значит, это действительно важно.

Я сжал письмо в руках и посмотрел в сторону Мериды, которая была далеко отсюда. Надо найти время, чтобы поехать туда. Война может подождать, а падре нет, и я принял непростое решение: как только подготовлю лагерь, возьму небольшой отряд и отправлюсь в Мериду, чтобы увидеться с ним в последний раз.

Ночь опустилась на лагерь, я сидел у костра и смотрел на огонь. Вокруг меня сидели мои люди, мои воины, моё будущее. Но в этот момент я думал только о старике, который ждал меня в монастыре Сан-Франциско. Я должен обязательно успеть, и я успею, чего бы это мне ни стоило.

Глава 14

Падре Антонио

Падре Антонио сидел в монастырском дворе, наслаждаясь очередным тёплым вечером, и смотрел прямо перед собой, спокойно перебирая янтарные чётки. Камни старого монастыря ещё хранили дневное тепло, и в воздухе витал запах цветущих апельсиновых деревьев, тот самый запах, который он помнил с юности, когда только пришёл в эту обитель. Где-то за стенами слышались голоса послушников, а редкие птицы перекликались в кронах, готовясь ко сну, но он не слышал их. Мысли его витали далеко, там, где дикие деревья сельвы смыкались над головой его сына.

Эрнесто. Он произнёс это имя про себя, и оно отозвалось в душе теплом и болью одновременно. Он видел его таким, каким тот показался ему в последнюю встречу, уставшим, но не сломленным, с глазами, которые уже не являлись глазами мальчика, когда-то оставленного семье де ла Барра. Тогда, много лет назад, он думал, что поступает правильно.

Теперь он понимал, что, возможно, ошибался. Но кто знает, как сложилась бы его жизнь, если он поступил иначе? Война, смерть, бегство — всё это являлось частью пути, который Эрнесто выбрал сам. Или, может, это он, падре, выбрал за него.

Он перебирал чётки, чувствуя, как гладкий янтарь мягко касается пальцев, и думал о том, что письмо, отправленное через Карлоса, уже должно дойти до сына. Теперь оставалось только ждать, а это он умел, всю свою жизнь он ждал: ответов, перемен, прощения. И теперь он ждал, что Эрнесто приедет, чтобы увидеть его в последний раз. Он чувствовал, что время уходит, и что этот разговор станет последним. Но он готов к нему, потому что знал: нужно сказать то, что осталось не сказано много лет назад.

Где-то там, за горизонтом, в сельве, его сын воевал за своё будущее, и падре Антонио знал, что он будет молиться за него каждый день, до последнего своего вздоха.

Вечерняя прохлада начала опускаться на монастырский двор, и падре поднялся, чувствуя, как боль в коленях вновь напоминает о возрасте. Он медленно прошёл по дорожке, касаясь пальцами каменной стены, и направился в свою келью. Завтрашний день принесёт новые заботы и, возможно, новости. Но сегодня он позволит себе вспомнить всё, что прошло, и помолиться за того, кого любил, сам того не сознавая.

Он знал, что этот вечер останется одним из тех, которые он запомнит навсегда, потому что такие минуты тишины и покоя, когда можно остаться наедине с собой, не часто выпадали в его жизни. И он собирался использовать его, чтобы сказать себе правду, которую он так долго скрывал от всех, включая самого себя.

Придя к себе в келью, он достал принесённые из тайной комнаты документы и разложил их на столе. Зажёг светильник, стоявший на краю стола, и его жёлтое пламя разогнало тени, танцующие на старых каменных стенах. Падре сел на деревянный стул, положил перед собой стопку бумаг, исписанных мелким, аккуратным почерком, и взял перо, которое лежало в чернильнице. Рука его слегка дрожала, но он знал, что без труда напишет все нужные письма, а если вдруг случится клякса, так что с того? Он перепишет заново, в его возрасте не торопятся жить, и каждое мгновение имеет смысл.

Он стал кропотливо разбирать документы, проверяя каждое слово, каждую дату. Он перебирал не просто бумаги, он перелистывал листы прошлого, что в будущем превратятся в банальную страховку. Страховку жизни Эрнесто, если ему повезёт прорваться через череду невзгод, которые уже начались и, возможно, продолжатся ещё долго. Падре знал, что не сможет всегда оставаться рядом, и хотел оставить сыну то, что поможет ему, если он сам уже не сможет помочь. Он верил в Эрнесто, ведь это его единственный сын, а сын Антонио де Ланда не может стать посредственностью!

Он писал письма, завещания, инструкции для людей, которые могли оказаться рядом, когда он уйдёт. Его пальцы, уже не такие ловкие, как раньше, выводили аккуратные буквы, и в каждой из них жила его любовь и тревога. Он перечитывал написанное, исправлял, добавлял детали, которые могли оказаться важными. Иногда он останавливался, задумывался и, прикрыв глаза, возвращался к работе. Он знал, что эти бумаги — его последний дар сыну, и он хотел, чтобы они оказались безупречными.

За окном уже наступила ночь, и светильник бросал неровный свет на стол. Падре отложил перо, провёл рукой по лицу и посмотрел на гору бумаг, которые он подготовил. Он чувствовал, что сделал всё, что мог. Остальное зависело от Эрнесто и от того, что приготовила для него судьба. Он перекрестился, глядя на образ Девы Марии, висевший на стене, и прошептал молитву, но не за себя, а за сына, который находился сейчас далеко в джунглях, и за его будущее, которое он, падре Антонио, пытался защитить даже после своей смерти.

Падре убрал стопку бумаг в сейф, щёлкнул замком и, помедлив, достал из того же ящика все письма, полученные от кардинала Риберто Ростиньяни. Они лежали аккуратной стопкой, перевязанные тонкой шёлковой лентой, потому что он хранил их с особой тщательностью. Развязав ленту, он разложил их перед собой и, не торопясь, стал вчитываться в каждое, словно видел их впервые.

Спать ему не хотелось, старость давала о себе знать, но на трудоспособность это не влияло. Он продолжал работать, чувствуя, как ночная тишина обволакивает келью, и только шорох страниц да скрип железного пера нарушали её зыбкое покрывало. Светильник, стоявший на столе, бросал жёлтый свет на бумаги, делая их почти прозрачными, и падре приходилось всматриваться, чтобы перечитать строки, которые кардинал писал ему на протяжении последних месяцев. Он знал их почти наизусть, но каждый раз находил в них что-то новое, что ускользало от него раньше.