Господин следователь. Книга 15 (СИ) - Шалашов Евгений Васильевич - Страница 23

Тут я не совсем прав. Следователь Каланчевской части Писарев в запой не уходит, потому как он из него никогда не выходит. Как хоть и жив-то до сих пор? Но жив, жалованье получает.

Сыскарям я разумеется помогу, главное «отмазку» для прокурора придумать — почему за плевенькое убийство или незамысловатый грабеж взялся следователь по важнейшим делам? Так ведь что-нибудь да придумаю. А если не сам, так Бобрищева-Пушкина попрошу. Мой непосредственный начальник литератор, сочинит для вышестоящих.

Как оказалось, дело было в другом.

— Я, Иван Александрович, хотел вас попросить мне честь оказать, — начал губернский секретарь, но опять застеснялся.

Что-то не так с нашим сыщиком. Если по службе, он бы темнить не стал. Что за честь? А, догадался.

— Неужели хотите меня в восприемники для сына позвать? — улыбнулся я.

— Совершенно верно, — подтвердил Казначеев. — Хочу, да жена говорит — неудобно как-то. Кто мы, а кто граф Чернавский? Когда твой следователь просто коллежским асессором был, еще бы ладно, может, и согласился бы. И то — сынок товарища министра, да к губернскому секретарю? А тут надворный советник, да и целый граф! Давай кого-нибудь попроще зови, а не то граф откажется, неудобно будет.

— Ну, Александр Алексеевич, даже не сомневайтесь и не тушуйтесь, приду, — успокоил я сыщика.

— Я ведь, Иван Александрович, если уж совсем честно, перед женой похвалиться хочу — вот, дескать, с кем я вожусь.

— Перед женой похвалиться — первое дело, — с пониманием кивнул я. — Передайте, что Чернавский сказал — для него это честь. Даже если совсем худо со временем будет — прибегу, не подведу вас перед женой.

Я Александра Алексеевича понимаю. Сам такой. Мне перед кем хвастать своими чинами и крестами? Главное, перед Леной, да перед родителями да перед Анькой с Полинкой, а остальные обойдутся. Ведь только твои родные порадуются за тебя с чистой совестью, и без зависти. А жена Казначеева мне уже заранее симпатична. Вишь, улыбается, и четвертого пацана рожает.

Казначеев, опять со смущением, сказал:

— А у меня сынок — Фимка, Ефим, то есть, он в гимназии учится, все просит, чтобы я его с Чернавским познакомил. Он же у меня газеты читает, рассказы всякие. Говорит — станет хвастаться, что самого Чернаского в лицо видел. Он уже как-то ныл — мол, тятенька, ты скажи, когда с Иваном Александровичем поедешь убийство раскрывать? Мол, я бы прибежал, да хоть одним глазком глянул.

— Не надо мальчишку на убийства таскать, в храме познакомимся, пусть смотрит, сколько душе угодно, — усмехнулся я. — Мы с ним потом даже чайку попьем. Только не вздумайте с женой стол роскошный накрывать. Все самое простое.

Хотел сказать, что я человек простой. Иной даже слишком. Но не поймет сыскарь. Решит, что кокетничаю.

Не скажу, что так уж рвусь стоять два часа в церкви, с младенцем у купели, а потом еще в гости идти, отсидеть там какое-то время, но все равно, приятно, если зовут. Глянуть только — остались ли у меня лобанчики, или золотые червонцы, а нет — придется либо в банк заскочить, либо у Аньки попросить. У нее наверняка имеется запасец. Еще вместе с червонцем серебряную ложечку прикупить. Не забыть бы, а иначе придется из дома брать. Заимствовать, скажем так, фамильное серебро. Наверняка есть что-то такое, что не жалко. Нет, так нельзя. Прямо сегодня дам поручение Степану, чтобы сходил и купил набор серебряных ложечек.

Сколько у меня крестников? Трое? Ну, теперь пусть четвертый будет.

— Спасибо огромное, — обрадовался Казначеев. — Я тогда вечером Катюху порадую, а уж она потом скажет — на какой день крестины назначат.

— Только, попросите своего Ефима, чтобы он товарищам по гимназии не говорил, что Чернавский у вас теперь кумом станет, — попросил я. — А иначе…

— Ни в коем разе. Я вообще только жене скажу, кто крестным станет.

Александр Алексеевич понимающе улыбнулся. Ежели Чернавский такая известная персона среди гимназистов, так они же все в храм ломанутся. А если они тоже считают, что Чернавский и Максимов одно лицо, быть беде. Храм-то устоит, а вот меня затопчут.

Кажется, вступительная часть завершена, пора к делу. Конечно, привлекать лучшего сыщика Санкт-Петербурга, по сути — начальника отделения уголовного розыска, для такого дела, как выяснение обстоятельств самоубийства молодого дипломата нерационально, но что поделать? Вон, меня же привлекли.

— Я, Александр Алексеевич, хочу попросить, чтобы вы квартирку мне отыскали, которую итальянец снимал, — попросил я. — В посольстве мне только улицу назвали — Бородинская, но мне по полицейским участкам недосуг бегать, а вы кого-нибудь из своих людей пошлите. Еще, по мере возможности…

Я призадумался, пытаясь сформулировать свои мысли.

— Так вот, по мере возможностей, попытайтесь узнать — не было ли у итальянца этого каких-нибудь карточных долгов, проигрышей? Конечно, у меня главная версия, что Карло с собора спрыгнул из-за несчастной любви, но кто его знает? Люди по разным причинам с собой кончают. А вдруг он кому-то должен остался?

Казначеев покивал. Он меня старше почти в два раза, соответственно, жизненного опыта больше, чем у меня.

— Было у нас такое, еще в ту пору, когда я на корабле ходил, — хмыкнул отставной боцманмат. — Мичман один, не стану фамилию называть, двадцать тысяч продул, а чем отдавать? Ушел на корму, да и застрелился. В холст его закатали, увязали, груз привесили, да за борт спустили. Батюшка, как командир не уговаривал, заупокойную молитву не стал читать. А родственникам-то каково? И не соврать, что от болезни помер.

И опять резанула память о трех офицерах, похороненных на Череповецком кладбище. Отгоняя мысли, спросил:

— А что, на судне разрешено в карты играть?

Если мне память не изменяет, еще с петровских времен азартные игры — хоть карты, хоть кости, на судах категорически запрещены как раз по причине возможных ссор. На берегу — как хошь, а в море — ни-ни.

А Казначеев пояснил:

— Так карты запрещены, но в кают-компании другие игры имеются. Шашки там, шахматы. Скучно господам офицерам в плавании, вот и развлекаются, как умеют. Мичманец в шахматы с другим мичманом играл, по сотне рублей ставили. Вот, доигрался.

Не слышал такого, чтобы в шашки или в шахматы на деньги играли. Но сам же все время говорю — в этой жизни ничему удивляться не стоит, в ней все бывает. Еще раз зарок дам — ни в какие азартные игры играть не стану. И не в азартные тоже. Все равно проигрываю.

— Поспрашивать-то поспрашиваем, но не уверен — отыщем ли следы. Все-таки, у нас народ другой — извозчики всякие, мастеровые, чиновники мелкие. А тут итальянец, да еще секретарь посольства. Вряд ли он по простым кабакам ходил.

Казначеев ушел, а я принялся рассматривать вещи самоубийцы. Бумажник из тонкой кожи, а в нем и на самом деле сорок рублей. А где мелочь? В отделении для мелочи ее нет. Городовой говорил, что там серебро лежало.

В принципе, серебрушки исчезли, это ерунда. А то, что бумажки остались на месте, меня удивило. Думал, что пропадут, а где искать концы неизвестно.

Визитки только покойного хозяина, неинтересно.

Ключ от квартиры, в которой Карло обитал. Еще нам саму квартиру отыскивать. Впрочем, ключ может оказаться от совершенно другого замка. Допустим, от квартиры любовницы.

А вот часы оказались не золотыми, как сказал городовой, а позолоченными. А в описи они как обозначены? А в описи просто — «часы с цепочкой». Ну, коли просто, так мы ответственности не несем.

Теперь предсмертная записка. Нет, целое письмо.

'Если вы читаете это письмо, значит, меня нет на этом свете. Думаю, что так будет лучше для всех. Эту участь я выбрал добровольно, прошу никого в смерти моей не винить.

Я не выбирал для себя жизнь, я ее не просил, мне ее подарили свыше, но над своей собственной смертью я властен. Прошу меня простить, если кого-то обидел своим уходом'.