Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 9

— Потом, — сказала она. — Иди мой руки.

Смотровую развернули.

Осмотр шёл в четыре руки, а Саня стоял у головы и держал.

— Докладывай, — сказал я.

Саня доложил.

— Правая задняя не опирается, хромает не первый день, он на неё только пальцами вставал. Дыхание считал два раза, было сорок, сейчас сорок пять. Нос сухой и горячий, глаза мутные, в углах плёнка. Второй день не ест, это со слов хозяев, сам я не проверял. Раны на плече и морде свежие, часа три им.

Денисов посмотрел на меня.

Год назад этот человек путал бинт с марлей.

— Дальше, — сказал я.

— И вот тут, — Саня положил ладонь на загривок, не касаясь шерсти, в сантиметре над ней. — Вот тут дрожь идёт. Мелкая такая, рябью, и не по мышце, а как бы под ней. Я на осмотрах видел, у нас пациенты так дрожат, когда с Ядром беда. Это же Ядро, да?

— Ядро, — кивнул я.

Эфирограф я гонял двадцать минут, и картина вышла паршивая. Старая трещина в оболочке Ядра, зажившая неправильно, с наплывом по краю. Такие получают от единственного сильного удара и носят годами, потому что зверь после этого живёт и даже работает, только каждая нагрузка идёт через трещину.

— Что там? — спросил Саня.

— Трещина оболочки, застарелая. Плюс воспаление в суставе задней, температура и истощение, — я выпрямился. — Курс месяца на полтора. Оболочку затянем, сустав вылечим до состояния, когда он сможет ходить и не будет мучиться.

— А потом? — спросил Саня.

— А потом ничего, — Я посмотрел на него. — Саня, слушай внимательно. Этот пёс больше никогда не выйдет ни в какую яму. Ни через месяц, ни через год. Один нормальный удар по этой оболочке и она вся разойдётся, он умрёт на месте.

Я стоял и мыл руки, и в голове у меня стояли рядом две картинки.

Вечером, закрытое крыло, бронестекло, тонна отборного веса, гильдия золотой лиги и профессор, восемь дней ведущий записи своей рукой.

Ночью, дворовый боец на столе пет-пункта, приведённый пешком с промзоны на цепи.

Верх пирамиды и её дно.

Осколок Ядра-накопителя и трещина от удара в подвале под гаражами. Разные деньги, этажи и охрана. Болячки при этом одни и те же, и лечится всё это одинаково, потому что зверю всё равно, во что играют его хозяева.

— Как звать-то его? — спросил Денисов, заполняя карту.

— Кувалда, — сказал Саня. — Я до боя не знал. Они его при мне ни разу по имени не позвали, только когда в яму спустили.

Он выдал полный рассказ, я слушал внимательно. Про встречу с корешами на рядах, стрелку, пса и свой доклад им. Про то, как он орал у ямы и как его никто не послушал. Бой, который длился четыре секунды, и про то, как семеро побежали через гаражи.

А потом в рассказе появился шов.

— Ну и забрал я его, короче, — сказал Саня. — Отдали. Им он не нужен был.

— Так просто и отдали? — спросил я.

— Ну да, — сказал Саня. — Дохлятина, говорят, забирай.

Он смотрел мне в лицо и не отводил глаз, врал он при этом пропусками, а не словами. Между «побежали через гаражи» и «отдали» лежал промежуток часа в полтора, из которого не прозвучало ни одной подробности, при том что все предыдущие полчаса он выдавал подробности вагонами.

Я мог надавить и вытащить.

Не стал.

Человек привёл ночью с промзоны больного зверя, отдал за него что-то, о чём молчит, и стоит сейчас передо мной в грязной куртке с разбитой скулой. Если он решил сегодня не говорить, значит, у него есть причина. Дожму завтра или послезавтра, когда он выспится, и дожму мягче.

Пса устроили в дальнем углу старого стационара, потому что в палате нового крыла лежали Кисель и Дизель, и мест у меня больше нигде не осталось для крупных животных.

Пуховик пришёл посмотреть.

Барс вошёл, обошёл лежанку, обнюхал воздух над новичком с расстояния в полметра и остановился. Пёс приподнял голову.

Церемонию границы Пуховик проводить не стал. Он развернулся и ушёл к своей стене, я его понял, границу обозначают тому, кто способен стоять, а этому сегодня надо было спать.

— Завтра, — сказал я вслух.

В три часа ночи клиника наконец легла.

Утро я начал с раздачи задач, потому что к десяти мне надо было быть в ЦФГ.

— Клиника на вас двоих, — сказал я Денисову и Смолиной. — Приём делите как удобно. Экстренное, сразу звоните, я в закрытом крыле, там связь ловит только в тамбуре, но я буду проверять каждый час.

— Кисель — по графику, второй заход по схеме вечером, я поставлю сама, — сказала Смолина. — Дизель на перевязку в двенадцать.

— Саня при новом пациенте, — сказал я. — Кормление дробное, воду не ограничивать, на ноги его не поднимать, вообще никаких подъёмов сегодня. Температуру мерить каждые четыре часа и записывать.

— Понял, — кивнул Саня.

Конверт я отдал Любови Степановне.

Она приняла его двумя руками, заглянула внутрь и перестала дышать.

— Оформляем как оплату за консультацию сторонней организации, — сказал я. — Договор я привезу к вечеру, он будет.

— Михал Алексеич, — она подняла на меня глаза. — Это ж мы Алишеру закрываем. И пошлины. И корма на месяц вперёд.

— И корма, — улыбнулся я.

Любовь Степановна прижала конверт к груди и пошла к своей кассовой книге, светясь так, что ей можно было освещать коридор.

В старом стационаре меня поймал дракон.

«Покровский».

Голос пришёл сам, без моего вызова.

«Окно открылось. Я накопил и держу. Третий сеанс можно проводить сегодня, дальше пойдёт хуже, потому что после накопления я начинаю расходовать».

— Кто? — спросил я.

«Свинка. Мы договаривались, я не передумал, её память самая свежая и самая тяжёлая. Ксюшу вы предупредили?»

— Предупредил вчера, — сказал я.

«Тогда сегодня. Вечером, когда закроетесь».

Настроение у меня после этого стало почти хорошее, что за последние сутки случилось второй раз.

Я пошёл, чтобы сообщить Нюше, и по дороге прикидывал, сколько времени займёт торг. Она напоминала о сеансе каждые полчаса три дня подряд, уже согласовала себе гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка, и красный бант в качестве парадной формы.

Дверь я открыл, уже начиная говорить.

— Нюша, собирайся, сегодня…

Тут было пусто.

На мольберте был закреплён лист, начатый вчера вечером, три ряда прямоугольников синим, в правом нижнем углу жёлтое пятно, до которого она не довела линию. Кисти лежали в банке, краски остались не закрыты, синяя подсохла корочкой.

Подстилка в углу была смята. Яблока в кормушке не было.

— Нюша! — позвал я.

Затем прошёл все насквозь, заглянул за стеллаж, посмотрел под стол.

Клинику подняли за две минуты.

Ксюша прошла новое крыло, Саня обшарил подсобку, мойку и склад, Денисов проверил обе смотровые.

Нюши нигде не было.

Пуховик работал молча. Барс опустил морду к полу у входа и пошёл, ведя нос в пятнадцати сантиметрах над поверхностью. По коридору старого крыла. Мимо стационара. Дальше по служебному коридору, вдоль стены, до конца.

У задней двери он остановился.

Это была дверь служебного входа в новое крыло, та самая, через которую бригада Алишера носила материалы и через которую в пятницу вносили Дизеля на носилках.

Пуховик сел перед ней и посмотрел на меня.

Я подошёл и толкнул дверь.

Она оказалась не заперта, и язычок замка стоял в открытом положении.

— Кто запирал вчера? — спросил я.

Стало тихо.

— Я, — сказал Саня. — То есть… я должен был. Я в половине двенадцатого уходил, я через неё выходил, я… я не помню, шеф. Я мог не запереть.

С антресоли сорвался Феликс и приземлился на стойку в трёх шагах от нас.

— Докладываю, — начал он.

Голос у него был сухой, отчётливый и совершенно неживой:

— На вечерней поверке личный состав присутствовал в полном объёме. Единица номер четыре, наименование, мини-пиг, обозначение, Нюша, была отмечена лично мной в двадцать один сорок. Находилась в студии, занималась изобразительной деятельностью, на оклик ответила.