Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 10

Он переступил лапами.

— Сутки покоя, назначенные мне Екатериной Андреевной, я использовал согласно предписанию, — сказал комендант. — Ночной обход не проводился по причине выполнения мной медицинского предписания.

Он повторил это дважды, и второй раз голос на середине сорвался.

Я стоял в проёме открытой задней двери.

За ней был двор, серый утренний асфальт, мусорные баки у стены и проезд между домами, а дальше улица, по которой в этот час шли на работу люди.

Свинка, которая три дня подряд каждые полчаса напоминала мне про свой сеанс и торговалась, пропала в то самое утро, на которое назначили этот сеанс.

Следов на асфальте не было.

Глава 5

Первое, что я сделал, закрыл дверь и осмотрел замок.

Язычок стоял в открытом положении ровно потому, что его туда поставили изнутри и не повернули обратно. Царапин на личинке и вмятин на косяке нет, следов на краске у ручки тоже. Дверь не открывали снаружи.

Дверь вчера вечером просто не заперли, как предположил Саня. Сегодня утром её толкнули изнутри, и она поддалась. Или все-таки заперли?

— Кирилл, — сказал я. — Запись со двора есть?

— Есть, — сказал он. Камера над служебным входом, вторая на углу нового крыла.

— Тащи ноутбук сюда, — сказал я.

Смотрели мы втроём, стоя в коридоре, я, Денисов и Саня, у которого лицо было такое, что глядеть на него не хотелось.

Запись нашлась быстро.

В начале седьмого утра, когда во дворе было ещё серо, дверь служебного входа приоткрылась изнутри. В щель просунулось розовое рыло, следом голова, и Нюша вышла. Синий бант у неё на шее был завязан со вчерашнего вечера.

Она сошла со ступеньки, взяла направление наискось через двор и пошла.

Шаг был ровный. Скорость постоянная.

— Отмотай назад, — сказал я. — На пять минут.

Мы отмотали и посмотрели ещё раз. И ещё раз, уже на четверть скорости.

Дверь она открыла сама, поддев рылом снизу, там, где щель. Никого рядом не было. Судя по тому, как на записи не дёрнулась ни одна из трёх кошек, спавших на баках, двор был пуст.

— Ушла сама, — сказал Денисов.

— Да, — согласился я.

В студии я провёл минут пять.

Мольберт стоял, как вчера. На листе три ряда ровных, аккуратных синих прямоугольников, она их выводила по линейке, приложенной копытом. В правом нижнем углу жёлтое пятно, к которому от нижнего ряда шла линия.

Линия обрывалась на середине, кисть вели, и посреди движения копыто ушло вверх, оставив хвостик мазка.

Кисть лежала в банке неотжатая. Синяя краска на палитре стояла открытой и успела схватиться корочкой.

— Любовь Степановна, — позвал я. — Ночная кормушка.

Она возникла в дверях студии заламывая руки, потому что за месяц эта свинья успела стать её личным проектом.

— Пустая! — сказала Любовь Степановна. — Я вчера в девять клала, как положено, яблоко и морковку. Морковка на месте, лежит, а яблока нет. Она его взяла, Михал Алексеич. С собой взяла.

Я вышел обратно в коридор и заговорил, мне надо было услышать это собственными ушами.

— Смотрите, что у нас есть, — сказал я. — Три дня она выторговывала себе этот сеанс и напоминала о нём каждые полчаса. Согласовала гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка. Выбрала парадный бант и заранее его надела. Вчера вечером спокойно рисовала.

Ксюша кивала.

— Сегодня утром она встала посреди мазка, — продолжил я. — Взяла яблоко, открыла незапертую дверь и ушла со двора, ни разу не оглянувшись. За несколько минут до двери она рисовала.

— Может, испугалась чего? — спросил Саня.

— Чего? — спросил я. — Двор пустой, в клинике все спали, во дворе тихо. И напуганные звери так не ходят, Саня. Напуганный зверь либо мечется, либо забивается в угол. А эта вышла и пошла по прямой, как по делам.

— Тогда сбежала? — сказал Денисов.

— От чего? — я посмотрел на него. — От отдельной студии, суточного пайка и собственного сеанса, за который она три дня торговалась?

Все молчали.

— От собственного триумфа не сбегают, — сказал я. — Она ушла на своих ногах и не по своей воле. Как это сочетается, я пока не знаю.

Проходя мимо палаты, я заглянул внутрь.

В клинике в этот момент стоял шум, Люба причитала, Ксюша хлопала дверцами, Саня гремел чем-то в подсобке, Феликс отдавал в коридоре распоряжения дребезжащим голосом.

В палате было тихо.

Дизель поднял голову и посмотрел на дверь, потому что его беспокоил шум. Рогалик урчал на пониженных у него между лап. А в коробке, под грелкой, лежал Кисель и спал.

Он спал глубоко, вытянувшись, с расслабленными лапами.

Я присел на корточки у коробки и посмотрел на его лапы, потому что в глаза ему смотреть нельзя даже спящему. Дыхание ровное. Уши тёплые. За всё то время, что в клинике поднималась тревога, этот зверь ни разу не проснулся.

Это ничего не значило.

Полуторамесячный котёнок на третьей неделе курса спит по двадцать часов в сутки, и спать во время шума, это норма, а не улика. Я отметил про себя эту деталь и оставил.

Пуховик ждал у открытой двери.

Команды он не получал. Он опустил морду к асфальту, прошёл от ступеньки метра три, вернулся, прошёл снова и встал, повернув голову ко мне.

Пришла короткая волна, в одно слово.

«…есть…»

След уходил через двор наискось, в проезд между домами.

Я быстро собрал штаб, прямо в холле, потому что дольше было нельзя.

— Пуховик ведёт, — сказал я. — Он на следу, он его держит, всё остальное подстраиваемся под него. Ксюша и Саня идут за ним пешком. Ксюша старшая.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Телефон на громкой, звонок в клинику каждые пятнадцать минут, даже если новостей нет.

— Я возьму воду и намордник, — сказала Ксюша. — На всякий.

— Паскаль сверху, — сказал я. — По заборам, крышам гаражей, смотришь вперёд по ходу и семафоришь. Тебя не видно, значит, ты можешь идти там, где человек не пройдёт.

— Наконец-то, — сказал Паскаль с полки. — Я говорил.

— Ты говорил, — сказал я. — Держись Ксюши и не уходи дальше, чем на два квартала.

Смолина стояла у стойки, уже в халате.

— Приём на мне, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Кисель по графику, Дизель на перевязку в двенадцать, Кувалда на антибиотик. Записанных на сегодня четверо, справлюсь.

— Кирилл, ты на связи, — сказал я. — Все доклады идут тебе, ты сводишь и передаёшь мне, когда я звоню. Записывай время каждого сообщения.

— Понял, — ответил Денисов.

Феликс спикировал со стойки на пол.

— Прошу включить меня в поисковую группу, — сказал он.

— Нет, — сказал я.

— Товарищ Покровский, — голос у него сел. — Единица пропала в моё дежурство. Ночной обход не проводился по моему решению, пусть и на основании предписания. Я обязан…

— Ты обязан сидеть на связи в штабе, — сказал я. — Ты здесь единственный, кто держит в голове весь личный состав поимённо. Ксюша будет говорить в трубку, Кирилл записывать, а ты сводить и понимать, что сходится, а что нет. В поле ты будешь совой, которая устала. В штабе ты будешь комендантом.

Феликс постоял, глядя в пол.

— Принято, — сказал он и полетел на антресоль.

Часы над стойкой показывали двадцать минут десятого.

В десять меня ждали в закрытом крыле ЦФГ. Эти сутки после каскада, самый критический промежуток, потому что первое время зверь держится на препаратах и на остаточном шоке, а потом начинается то, что-либо пойдёт вверх, либо не пойдёт. Сегодня надо смотреть доступы, оценивать петлю и решать по дренажу.

Заменить меня там некому. Не потому, что я лучший, а потому, что об этом пациенте знают четыре человека, и трое из них не хирурги.

— Я еду в госпиталь, — сказал я.

Ксюша ничего не сказала. Она просто повернулась, на лице у неё было недоумение.

Я объяснил, потому что это надо было в первую очередь себе самому.

— Слушайте все, — сказал я. — Если бы у нас был хоть один признак, что её увели силой. Кровь у двери. Следы подошв. Взлом. Чужая машина во дворе на записи. Я бы сейчас отправил ЦФГ, подпись к чёрту, и пошёл бы с вами, вы все это знаете.